46 Фамильный требник их украшен был Картинками, какими украшали Такие книжки. Но излишний пыл Художники при этом допускали: Не раз глазком молящийся косил На многие занятные детали. Инеса этот требник берегла, Но Дон-Жуану в руки не дала. 47 Читал он поученья, и гомилии, И жития бесчисленных святых, Отчаянные делавших усилия Для обузданья слабостей своих (Их имена известны в изобилии). Блаженный Августин, один из них, Своим весьма цветистым «Искушеньем» Внушает зависть юным поколеньям. 48 Но Августина пламенный рассказ Был запрещен Жуану: этим чарам Поддаться может юноша как раз. Инеса, осторожная недаром, Обычно с сына не спускала глаз, Служанкам доверяла только старым, Что и при муже делала она. Сия метода женская умна! 49 Итак, мой Дон-Жуан все рос да рос, В шесть лет — прелестный мальчик, а в двенадцать Мог, если ставить правильно вопрос, Уже прелестным юношей считаться. Конечно, он не знал греховных грез И был способен много заниматься: Все дни он проводил, покорен, тих, В кругу седых наставников своих. 50 В шесть лет он был ребенок очень милый И даже, по ребячеству, шалил; В двенадцать приобрел он вид унылый И был хотя хорош, но как-то хил. Инеса горделиво говорила, Что метод в нем натуру изменил. Философ юный, несмотря на годы, Был тих и скромен, будто от природы. 51 Признаться вам, доселе склонен я Не доверять теориям Инесы. С ее супругом были мы друзья; Я знаю, очень сложные эксцессы Рождает неудачная семья, Когда отец — характером повеса, А маменька — ханжа. Не без причин В отца выходит склонностями сын! 52 Я сплетничать не буду, но сказать Хочу со всею честностью моею: Когда б хотел я сына воспитать (А я его, по счастью, не имею!), Не согласился б я его отдать В Инесин монастырь; всего скорее Послал бы я мальчишку в пансион, Где попросту учиться мог бы он. 53 Там все-таки, скажу без хвастовства я, Как следует учили нас, ребят. Я греческие буквы забываю, Но многое я помню — verbum sat![245] И многое отлично понимаю. Я, в сущности, конечно, не женат, Но сыновей возможных воспитание Обдумывал как следует заранее. 54 В шестнадцать лет младой испанец наш Был строен, ловок, хорошо сложён; Догадлив и умен почти как паж, Почти мужчиной мог назваться он; Но маменька его впадала в раж При этой мысли, подавляя стон: Уж в самом слове «зрелость», ей казалось, Ужасное значенье заключалось! 55 Среди ее бесчисленных друзей (Чьи качества описывать не стану) Была и донна Юлия. Ей-ей, Красавица без всякого изъяну! Все прелести присущи были ей, Как сладость — розе, горечь — океану, Венере — пояс. Купидону — лук… (Как Купидону лук! Преглупый звук!) 56 Ее глаза, блиставшие пленительно, Могли на предков-мавров намекать. В Испании оно предосудительно, Но факты невозможно отрицать! Когда Гренада пала и стремительно Пустились мавры в Африку бежать, Прабабка донны Юлии осталась В Испании и вскоре обвенчалась 57 С одним идальго. Кровь ее и род Упоминать, я думаю, не лестно: Досадного скрещения пород Не любят наши гранды, как известно, А потому они из года в год Берут себе в супруги повсеместно Своих племянниц, теток и кузин, Что истощает род не без причин. 58 Но это нечестивое скрещенье Восстановило плоть, испортив кровь. Гнилое древо вновь пошло в цветенье; Наследники дородны стали вновь, А дочери — так просто загляденье. (Мне, впрочем, намекали, что любовь, Законом не стесненная нимало, Прабабке нашей донны помогала!) 59 Сей обновленный род и цвел и рос, Давал побеги, листики и почки. Ему последний отпрыск преподнес Прекрасный дар в лице последней дочки: Она была прелестней всяких грез (Я говорил об этом с первой строчки), Милее розы и нежней зари И замужем была уж года три. 60 Ее глаза (охотник я до глаз!) Таили пламя гордости и счастья, Как темный полированный алмаз. В них было все: и солнце и ненастье; А главное, мелькало в них не раз Какое-то — не то что сладострастье, А тайное движение мечты, Разбуженной сознаньем красоты. вернуться

245

Сказанного достаточно! (лат.)