100 Графиня стушеваться предпочла, Пока миледи чары расточала; Мечтательна, лукава и мила, Она тайком смешное примечала; Так собирает светская пчела, Оружием которой служит жало, Злословия пленительного мед Для метких и безжалостных острот. 101 А между тем уж свечи зажигают, А там, глядишь, и ужин подают; Кареты торопливо запрягают, И сельские жеманницы встают. Их робкие мужья сопровождают, Как верные лакеи, тут как тут, Хваля закуски, сладкое и вина, Всего же пуще — леди Аделину. 102 Иные в ней ценили красоту; Другие — тонкой лести обаянье, Игру ума и сердца чистоту, Правдивости приятное сиянье; Иные — туалета простоту И тонкий вкус; такое сочетанье Арбитр Петроний — где-то я читал «Felicitas curiosa»[359] называл. 103 Миледи, проводив гостей своих, Восстановив слабеющие силы, За каждый взгляд, потраченный на них, Старательно себя вознаградила; Коварная не только их самих, Но даже их семейства обсудила, Их жалкие наряды, глупый вид И даже их нелепый аппетит! 104 Она, конечно, не судила прямо, А косвенно, как хитрый Аддисон: Друзей насмешки, злые эпиграммы С ее «хвалами» слились в унисон. Так музыка, вплетаясь в мелодраму, Трагический подчеркивает тон. (Не страшен враг, разящий нас открыто; Страшна друзей коварная защита!) 105 Но к фейерверку светской болтовни Аврора оставалась безучастна; Молчал и Дон-Жуан; они одни Держались равнодушно и бесстрастно. Мой юный друг старался быть а тени, Точней — вдали от общества; напрасно Блестящий дождь острот его прельщал Он как бы ничего не замечал. 106 В глазах Авроры чувство одобренья Он мог, ему казалось, прочитать; Она предполагала, без сомненья, Что ближних он не любит осуждать. Прелестных глаз живое выраженье По-разному мы можем толковать, Но мы всего охотней в них читаем Лишь то, о чем мы сами же мечтаем. 107 На Дон-Жуана призрак оказал Отчасти благотворное влиянье Мой юный друг задумываться стал И впал в непостижимое молчанье. Аврора Рэби — светлый идеал Вновь разбудила прежние желанья В его груди — и начал он опять По-прежнему лирически мечтать! 108 О, лучших лет высокая любовь, Пора надежд, невинности небесной, Когда блестит в тумане светлых снов Грядущий мир волшебно — неизвестный, Когда везде мы слышим тайный зов Счастливых сил и радости чудесной, И в сердце, словно в озере — луна, Она, одна сна отражена! 109 Кто не вздохнет, любезная Киприда, В ком сердце было или память есть? Мы все твои проказы н обиды Готовы вновь простить и перенесть! Сменяется светильник Артемиды; Всему судьба, состарившись, отцвесть. Но, Alma Venus,[360] ты воспета нами, Анакреона верными сынами. 110 Что ж мой герой? Тревогою объят, Предчувствуя монаха приближенье, Он облачился в шелковый халат, Но спать не мог в подобном настроенье. Мне скептики поверить не хотят; Но юности живой воображенью Рисуются туманы, и луна, И, вместо маков, ива у окна. 111 Как накануне, полночь наступила, Луна взошла на синий небосвод, А на постели, съежившись уныло, Сидел Жуан в халате, sans culotte[361] В нем сердце настороженное ныло, Предвосхищая призрака приход. (Кто не бывал в подобном состоянье, Того не убедят и описанья!) 112 Чу! Осторожный шорох за дверьми! Чу! Половица скрипнула немножко! Все ближе, ближе, ближе… не томи! Мелькнула тень у самого окошка… Но это, это что же, черт возьми?! Да это, в самом деле, просто кошка, Спешащая, как ветреная мисс, На первое свиданье — на карниз! 113 Но снова шорох… Ветра дуновенье? Шуршанье беспокойное листвы? Нет… Неподвижны люди и растенья… Из лунной возникая синевы, Монаха роковое привиденье Идет, не поднимая головы. Ничто остановить его не в силах, И кровь Жуана застывает в жилах. 114 Так от скрипенья мокрого стекла Мы ощущаем приступы озноба; Так ночью нас пугают зеркала, Хотя пугаться, в сущности, смешно бы И вера б вас от страха не спасла, Когда б, приподнимая крышку гроба, Какой-нибудь общительный скелет Вам навязать стремился tete-a-tete. вернуться

359

«Удивительным счастьем» (лат.).

вернуться

360

Благодатная Венера (лат.)

вернуться

361

Без штанов (франц.)