9 Ему принадлежат материки; Из Индии, Цейлона я Китая Плывут его суда; в его мешки Церера собирает урожаи Его чуланы, склады, сундуки Богаче королевских. Презирая Все плотские восторги, он один Царит над всем — духовный властелин. 10 Быть может, он, потомству в назиданье, Построит школу, церковь лазарет, Оставив после смерти в новом зданье Унылый бюст иль сумрачный портрет? Быть может, человечества страданья Он утолить задумает? Но нет! Он предпочтет богатство целой нации Держать в руках — и строить махинации. 11 Но что бы он ни делал — все равно! Пусть высший принцип — только накопленье! Какому дураку разрешено Назвать безумьем это увлеченье? А почему, скажите, не грешно Кутить, любить, выигрывать сраженья? Спросите-ка наследников, какой Приятней предок — мот или скупой? 12 О, как прелестна звонкая монета! О, как килы рулоны золотых! На каждом быть положено портрету Кого-то из властителей земных, Но ныне бляшка солнечная эта Ценнее праха царственного их. Ведь и с дурацкой рожей господина Любой червонец — лампа Аладдина! 13 «Любовь небесна, и она царит В военном стане, и в тени дубравы. И при дворе!» — поэт наш говорит; Но я поспорю с музой величавой: «Дубрава», правда, смыслу не вредит Она владенье лирики по праву, Но двор и стан военный не должны, Не могут быть «любви» подчинены. 14 А золото владеет и дубравой (Когда деревья рубят на дрова!), И тронами царей, и бранной славой И на любовь известные права Имеет, ибо Мальтус очень здраво Нам это изложил, его слова Нас учат, что супружеское счастье У золота находится во власти! 15 Но ведь любовь почти запрещена Без брака? Ибо все мы разумеем, Что якобы сопутствует она Супружеству. Однако мы не смеем Насеивать… Верней — любовь должна (В угоду всем ханжам и фарисеям) Служить венцом супружеских утех; Любовь без брачных уз — позор и грех. 16 Но разве «при дворе», «в военном стане» Да и «в тени дубравы», черт возьми, Все воины, все гранды, все крестьяне Являются женатыми людьми? Не знаю, как оправдываться станет За этот ляпсус Скотт — mon cher ami,[305] Ведь он себя пристойностью прославил; Всегда его в пример мне Джеффри ставил. 17 К успеху равнодушен я, ей-ей! В былые годы мне везло немало, А в юности успех всего нужней, И это мне в дальнейшем помогало. Да, я доволен юностью моей. Хороших дней мне много перепало, И, как бы я за них ни заплатил, Я ни умом, ни сердцем не остыл. 18 Я знаю: барды многие не раз Взывают, как к неведомому богу, К суду потомства, веруя, что нас Рассудят и поддержат хоть немного. Но лично я — противник громких фраз И не зову потомков на подмогу. Они для нас загадка, мы — для них; Живые склонны думать о живых! 19 Мы сами ведь потомство — вы и я; Кого же помним мы и понимаем? Весьма немногих, милые друзья; Мы — на двадцатом имени хромаем! За множество досадного вранья Мы старого Плутарха упрекаем, И Митфорд — современный грекофил Его ошибки ярко осветил. 20 Признаюсь вам, читатель благосклонный, И вам, неблагосклонные пииты, В двенадцатой главе вполне законно Я к Мальтусу прибегну под защиту И к Уилберфорсу; лучше Веллингтона Спаситель чернокожих знаменитый; Ведь наш-то Веллингтон, по мере сил, И белокожих в рабство обратил! 21 А Мальтус сам себя опровергает На практике; я, право, не шучу. Я (как чужое, солнце ни сверкает!) Зажгу своей теории свечу Философ размноженье осуждает: Оно — де бедняку не по плечу; Он, помня о проблеме пропитанья, Обуздывать обязан все желанья. 22 Как благородно, тонко и умно, И, боже, что за слово «филогения»! Оно, пожалуй, несколько темно И может вызывать недоумение, Но вслух произносить запрещено Обычное простое выражение, Не то у всех нас, господи прости, Была бы «филогения» в чести. 23 Но где я бросил милого Жуана? Он в Лондоне — столице всех услад И всех невзгод людского океана, Где новичку превратности грозят. Хоть наш герой видал чужие страны И был известным опытом богат, Но край, в котором ныне он блистает, Все иноземцы плохо понимают. вернуться

305

Мой дорогой друг (франц.).