6 Но ясно нам, что, крылышки имея, Он полетит, как голубь молодой Ив книги псалмопевца — иудея. Какой старик, усталый я седой, Далеко от земли парить не смея Унылой подагрической мечтой, Не предпочел бы все же с сыновьями Вздыхать, а не кряхтеть со стариками? 7 Но все пройдет. Страстей спадает зной, И даже реки вдовьих слез мелеют, Как Арно жарким летом, а весной Клокочет он, бурлит и свирепеет, Огромно поле горести земной, Но и веселья нива не скудеет, Лишь был бы пахарь, чтобы стать за плуг И наново вспахать весенний луг. 8 Но часто прерывает воздыханья Зловещий кашель; о, печальный вид, Когда рубцами раннего страданья Лилейный лоб до времени изрыт, Когда румянца жаркое пыланье, Как небо летним вечером, горит! Сгорают все — мечтой, надеждой, страстью И умирают, это тоже счастье! 9 Но умирать не думал мой герой, Он был, наоборот, в зените славы И вознесен причудливой игрой Луны и женской прихоти лукавой. Но кто вздыхает летнею порой О будущей зиме? Обычай здравый Побольше греться в солнечные дни, Чтоб на зиму запомнились они. 10 Жуана свойства дамы средних лет Скорее, чем девицы, замечали; У молодых к любви привычки нет, Они ее по книжкам изучали Их помыслы мутит любой поэт Причудами лирической печали. Ах! Возраст милых женщин, мнится мне, Высчитывать бы надо по луне! 11 Как и луна, они непостоянны, Невинны и лукавы, как луна; Но на меня клевещут непрестанно, Что фраза каждая моя грешна И — это пишет Джеффри, как ни странно, «Несдержанна и вкуса лишена». Но все нападки Джеффри я прощаю: Он сам себе простит, я полагаю. 12 Уж если другом стал заклятый враг, Он должен честно другом оставаться: В подобных случаях нельзя никак Нам к ненависти прежней возвращаться, Мне эта ненависть противна, как Чесночный запах, но остерегаться Прошу вас: нет у нас врагов страшней, Чем жены и подруги прошлых дней. 13 Но нет пути обратно ренегатам; Сам Саути, лжец, пройдоха и лакей, Из хлева, где слывет лауреатом, Не возвратится к юности своей, Когда был реформатором завзятым. По мненью всех порядочных людей, Честить того, кто не в чести, — бесчестие, Да будет это подлецам известно! 14 И критик и юрист обречены Рассматривать безжалостно и хмуро С невыгодной обратной стороны И человека и литературу. Им все людские немощи видны, Они отлично знают процедуры И, как хирурги, вскрыв любой вопрос, Суют нам суть явлений прямо в нос. 15 А кто юрист? Моральный трубочист, Но должность у него похуже даже! Он часто сам становится нечист От нравственной неистребимой сажи; Из тридцати едва один юрист Нам душу незапятнанной покажет. Но ты, мой честный критик и судья, Ты так же чист, как Цезарь, — знаю я! 16 Оставим наши прежние разлады, Мой милый Джеффри; это пустяки! Марионеткой делаться не надо, Внимая праздных критиков свистки. Вражда прошла, и пали все преграды. Я пью за «Auld Lang Syne»[293] и за стихи, За то, что я, в лицо тебя не зная, Тебя судьею честным почитаю. 17 И если мне за родину мою С тобою пить, быть может, не случится, Я с Вальтер Скоттом чашу разопью В его почтенной северной столице. Я снова годы детства узнаю. Я снова рад беспечно веселиться; В Шотландии родился я и рос, И потому растроган я до слез. 18 Я вижу снова цепи синих гор, Луга, долины, светлые потоки, Береты, пледы, непокорный взор Младенческой романтики уроки! И Дий, и Дон я помню до сих пор, И мост Балгунский, черный и высокий, И «Auld Lang Syne», как отблеск юных дней, Сияет снова в памяти моей. 19 Не поминайте ж мне, что я когда — то, В приливе бурных юношеских сил, С досады оскорбил насмешкой брата, Когда меня он слишком раздразнил. Признаться, мы ведь оба виноваты, И я не мог сдержать драчливый пыл: Во мне шотландца сердце закипело, Когда шотландца брань меня задела. 20 Я не сужу, реален или нет Мои Дон-Жуан, да и не в этом дело —; Когда умрет ученый иль поэт, Что в нем реальней — мысли или тело? Причудливо устроен белый свет! Еще пытливость наша не сумела Решить проблему вечности, и нам Невнятна суть вещей ни здесь, ни там. вернуться

293

«Доброе старое время», «давние времена» (шотл.).