109 Как я сказал, лицо ее закрыли Распущенные волосы; рука Упала на диван в немом бессилье, Безжизненна, прозрачна и тонка… Эх, трудно мне писать в подобном стиле; Поэт, а не художник я пока; Слова не то что краски: эти строки Лишь контуры да слабые намеки! 110 Баба отлично знал, когда болтать, Когда держать язык свой за зубами. Надеялся он бурю переждать, Не соревнуясь с грозными волнами. Гюльбея встала и прошлась опять По комнате. Следя за ней глазами, Заметил он: гроза проходит, но Утихомирить море мудрено. 111 Она остановилась, помолчала, Прошлась опять; тревожный нервный шаг Ускорила и снова задержала. Известно, что походка — верный знак; Не раз она людей изобличала. Саллюстий нам о Катилине так Писал: у темных демонов во власти И в поступи являл он бури страсти. 112 Гюльбея к негру обратилась: «Раб! Вели их привести, да поскорее!» Султанши голос был немного слаб, Но понял бедный евнух, цепенея, Что никакая сила не могла б Спасти виновных. Он спросил Гюльбею, Кого к ее величеству тащить, Дабы ошибки вновь не совершить. 113 «Ты должен знать! — Гюльбея отвечала. Грузинку и любовника ее! Чтоб лодка у калитки ожидала… Ты понял приказание мое?» Но тут она невольно замолчала Слова застряли в горле у нее; А он молился бороде пророка, Чтоб тот остановил десницу рока! 114 «Молчу и повинуюсь, — он сказал, Я, госпожа, не возражал ни разу, Всегда я неуклонно выполнял Твои — порой жестокие — приказы; Но не спеши; я часто наблюдал, Что, повинуясь гневу, можно сразу Себе же принести великий вред. Не об огласке говорю я, нет, 115 О том, что ты себя не пожалела! Губительна морская глубина, Уж не одно безжизненное тело Укрыла в темной пропасти она, Но извини, что я замечу смело: Ты в этого красавца влюблена… Его убить — нетрудное искусство, Но, извини, убьешь ли этим чувство?» 116 «Как смеешь ты о чувствах рассуждать, Гюльбея закричала. — Прочь, несчастный!» Красавицу не смея раздражать, Баба смекнул, что было бы опасно Ее приказу долго возражать; Оно еще к тому же и напрасно. Притом он был отнюдь не из таких, Что жертвуют собою для других. 117 И он пошел исполнить приказанье, Проклятья по-турецки бормоча, На женские причуды и желанья И на султаншу гневную ропща. Упрямые, капризные созданья! Как страстность их нелепо горяча! Благословлял он, видя беды эти, Что пребывает сам в нейтралитете. 118 Баба велел немедля передать Двум согрешившим, чтоб они явились, Чтоб не забыли кудри расчесать И в лучшие шелка принарядились, Султанша, мол, желает их принять И расспросить, где жили, где родились. Встревожилась Дуду. Жуан притих, Но возражать не смел никто из них. 119 Не буду я мешать приготовленью К приему высочайшему; возможно, Окажет им Гюльбея снисхожденье; Возможно, и казнит; неосторожно Решать: неуловимое движенье Порой решает все, и очень сложно Предугадать, каким пойдет путем Каприза гневной женщины излом. 120 Главу седьмую нашего романа Пора писать; пускаюсь в новый путь. Известно — на банкетах постоянно Порядок блюд варьируют чуть — чуть; Так пожелаем милому Жуану Спастись от рыбьей пасти как-нибудь, А мы с моею музой в то время Досуги посвятим военной теме.

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ

1 О вы, любовь и слава! С давних пор Вы радостно витаете над нами. Так пламенно-блестящий метеор Слепит и жжет волшебными лучами Угрюмый путь среди ледовых гор, А мы глядим на вас, но знаем сами, Что все равно в ночной последний час В морозной мгле покинете вы нас… 2 Вот и мое капризное созданье, Игривое и странное на вид, Как яркое полярное сиянье В холодном нашем климате горит. Конечно, все достойно порицанья, И не шутить, а плакать надлежит, Но и смеяться допустимо тоже Все в нашей жизни на спектакль похоже! 3 Подумайте, они меня винят Меня, вот эти пишущего строки, Как будто я смеюсь над всем подряд, Хуля добро, превознося пороки! Мне очень злые вещи говорят (Вы знаете, как ближние жестоки), А я сказал лишь то, я убежден, Что Дант, Сервантес или Соломон,