128 Для европейца это очень ясно, Она ж привыкла искренне считать, Что прихоти владыки все подвластно, Что даже эта прихоть — благодать! Рабы невозмутимы и безгласны, Не могут и не смеют возражать Вот бытия простое пониманье В наивном императорском сознанье. 129 К тому ж (как я успел упомянуть) Она была красива несомненно, Ей стоило на смертного взглянуть И он терял свободу совершенно. Итак, двойное право посягнуть На полное господство над вселенной Давали ей и красота и сан; И вдруг — не покорился Дон-Жуан! 130 Скажите вы, которые хранили В невинности свои младые лета, Как вас напрасно вдовушки ловили И как вас ненавидели за это. Припомните досаду их усилий, Стесненную кольчугой этикета, Тогда поймете вы всего верней Ужасный гнев красавицы моей. 131 Трагедию мы знаем не одну. Поэты их изображали щедро. Припомните Пентефрия жену, И леди Буби, и царицу Федру: Похожи на морскую глубину Их гневных душ бушующие недра И это вам поможет, может быть, Моей Гюльбеи лик вообразить! 132 Прекрасный гнев тигрицы разъяренной И львицы, у которой взяли львят, Сравню ли с гневом женщины влюбленной, Когда ее утешить не хотят! И это гнев, по-моему, законный: Не все ль равно — что потерять ребят, Что потерять желанное мгновенье, Когда возможно их возникновенье. 133 Любовь к потомству всех страстей сильней, Извечный сей инстинкт непобедим, Тигрица, утка, заяц, воробей Не подпускают к отпрыскам своим. Мы сами за вознёю малышей То с гордостью, то с нежностью следим. Коль результат могуч, всесилен даже, То мощь первопричины какова же? 134 Не пламенем зажглись глаза Гюльбеи Они горели пламенем всегда Ее румянец сделался живее, А ласковость исчезла без следа. Впервые в жизни совладала с нею Упрямой воли дерзкая узда! А взнузданная женщина — о боже! На что она способна и похожа! 135 Одно мгновенье гнев ее пылал (Не то она погибла бы от жара!), Так ад перед поэтом возникал В жестокой буре дымного пожара; Так разбивались у могучих скал Прибоя озверелые удары! В ней было все — движенья и глаза Как бурная, мятежная гроза! 136 Да что гроза! Свирепый ураган, Сметающий убогие преграды, Неистово ревущий океан, Стремительная сила водопада, Песчаный смерч, пронзительный буран Вот гнев ее! Она была бы рада Весь этот непокорный гадкий мир «Убить, убить, убить!» — как старый Лир! 137 Но эта буря, как любые грозы, Промчалась, и за нею, как всегда, Явился ливень — яростные слезы, Плотину прососавшая вода! Ей сердце жгли бессильные угрозы Раскаянья, досады и стыда; Но людям в столь высоком положенье Порой небесполезно униженье. 138 Оно их учит — пусть любой ценой, Что люди все в известной мере братья, И что из глины сделано одной Все — и горшки и вазы — без изъятья, Что от страданий в жизни сей земной Не защищает никакое платье, И это все способно, может быть, В них наконец раздумье заронять. 139 Она Жуана думала лишить Сначала головы, потом — вниманья, Потом его хотела пристыдить, Потом — его склонить на состраданье, Хотела негра — евнуха избить, Хотела заколоться в назиданье, А разрешилась эта тьма угроз, Как водится, ручьями горьких слез. 140 Как я уже сказал, она хотела Немедля заколоться, но кинжал Был тут же, под рукой — и злому делу Такой «удобный случай» помешал! Жуана заколоть она жалела Он сердце ей по-прежнему смущал; Притом она отлично понимала, Что этим ничего не достигала. 141 Жуан смутился; он уж был готов К жестокой пытке колеса и дыбы, Ему уж представлялся дым костров, И когти льва, и зубы хищной рыбы; Ни плаха, ни смола, ни пасти псов Сломить его упорство не могли бы: Он умер бы — и больше ничего; Но просто слезы — тронули его. 142 Как смелость Боба Эйкра в страшный час, Жуана целомудрие мелело: Он упрекал себя за свой отказ И думал, как поправить это дело, Так мучится раскаяньем не раз Отшельника мятущееся тело, Так милая вдова во цвете лет Клянет напрасной верности обет.