Затонский на 8–й партконференции РКП(б) в декабре 1919 г. констатировал: «Промышленность Донецкого бассейна стоит… Из пролетариата все лучшее ушло в Россию, ушло в Красную армию, вернулись немногие. Остались те, которые связаны с семьей, частной собственностью, потому что немало есть таких, которые имеют домики при руднике, при заводе и остаются там. Они психологически разбиты, сидят без работы, занимаются мелкой спекуляцией, и это понятно, потому что есть хочется»[1238].

Это «есть хочется» было для индустриальных районов Юга России сущим бедствием на протяжении нескольких лет в ходе и после Гражданской войны. Массовый голод в Донбассе постоянно увеличивал отток населения и рабочей силы. Особенно катастрофическим был для региона голод между осенью 1921–го и весной 1922 г. — по последствиям для Донецкого бассейна он был более тяжелым, чем голод начала 1930–х, который теперь в украинской литературе принято называть Голодомором.

Римско — католический священник из Франции Пий Эжен Неве, который прожил в Макеевке с 1906–го по 1926 год, так описывал страшные сцены донбасского голода 1921–1922 гг., свидетелем которого ему пришлось стать: «В прошлое воскресенье фунт мяса стоил 37 тыс. рублей, и никто не знает, было ли это мясо забитого животного или животного, умершего от эпидемии. Если я расскажу вам о некоторых зверствах, которые творятся из — за голода, или опишу вам тот океан страданий, которые переживают бедные русские люди, ваши волосы встанут дыбом. Мы являемся свидетелями сцен, которые напоминают описание осады Иерусалима у Флавия Иосифа. Матери убивают своих детей, а потом совершают самоубийство, чтобы положить конец своим страданиям. Повсюду мы видим людей с изможденными лицами и распухшими телами, людей, которые с трудом передвигаются и которые вынуждены есть дохлых котов, собак и лошадей. Неудивительно, что здесь так часто случаются тиф, холера, цинга и даже сап. В Европе должны знать, что переживает Россия. Неужели христиане больше не возмущаются от мысли, что тысячи умирают с мыслью о куске хлеба?»[1239].

В том числе и благодаря стараниям отца Неве (будущего католического епископа Москвы) Европа обратила внимание на страшный голод в Донбассе. 14 декабря 1921 г. «Комитет Нансена», занимавшийся спасением голодающих России подэгидой Международного Красного Креста, учредил свою миссию в Харькове на Садово — Куликовской, 2. С 13 февраля 1922 г. в качестве представителя Нансена там появился 34–летний офицер норвежского Генерального штаба Видкун Квислинг, позже ставший диктатором Норвегии и мировым символом коллаборационизма (кстати, находясь в Харькове, Квислинг нашел себе поочередно двух жен из числа местных красавиц)[1240].

Судя по исследованию миссии Квислинга, по состоянию на март 1922 г., когда бедствие уже пошло на убыль, в Донбассе голодало около 655 тыс. человек. Детская смертность в Екатеринославской губернии достигла уровня 31,4 % (для сравнения — в 1903 г. она составляла 18,6 %). В Юзовском районе 18 из 26 уездов были объявлены зоной бедствия. По данным Квислинга, в этом районе голодали 48 тыс. детей и более 64 тыс. взрослых, что составляло на тот момент 38 % всего населения и без того обезлюдевшего после войны района. Одной из жертв донецкого голода и сопутствующих эпидемий была и первая жена Никиты Хрущева — Ефросинья Писарева[1241].

Обложка книги «Крестьянин из Макеевки» о епископе П. Неве

Причем, в отличие от голода 1932–1933 гг., затронувшего в первую очередь деревню, голод 1921–1922 гг. больнее всего ударил по индустриальным районам Юга России и крупным городам — Запорожью, Харькову, Юзовке, Макеевке и т. д. Вскоре это привело к драматическим изменениям в этнической структуре населения ряда индустриальных центров бывшей Донецкой республики. Во время Гражданской войны и голода многие коренные жители края (особенно русские рабочие и русская интеллигенция) покинули обжитые места — рабочие в основном подались в более сытые регионы центральной России, интеллигенция составила ту волну русской эмиграции, которая после 1920 г. заполонила улицы Парижа, Константинополя, Белграда и Праги. Как только голод и война закончились и началось стремительное восстановление промышленности края, на предприятия Юга России хлынул поток рабочей силы из деревень Центральной Украины. В результате буквально в течение 4–5 лет русское национальное большинство ряда крупных городов УССР превратилось в подавляющее меньшинство (см. цветн. вкладку)[1242]. Это дало основания Николаю Скрыпнику уже в 1926 г. на заседании ВЦИК называть русских Украины «национальным меньшинством» — термин, который доселе к русским Юга России не применялся[1243].

Конечно, Россия тоже не была безучастным зрителем бедствия, которое охватило в начале 1920–х годов Донбасс. Москва, несмотря на то что ей надо было спасать и жителей голодающего Поволжья, постоянно посылала на Юг хлеб. По некоторым данным, помощь голодающему Донбассу составила до 650 тыс. пудов зерна[1244].

По всему советскому государству (не надо забывать, что по состоянию на середину 1921 г. большевики контролировали далеко не всю Россию) была развернута кампания «Донбасс — сердце России!» с призывом собирать средства и продукты для голодающего края. Непосредственное руководство этой кампанией осуществлял Серго Орджоникидзе (см. цветн. вкладку).

Сейчас лозунг «Донбасс — сердце России!» и соответствующий плакат 1921 года могут кого — то и удивить. Но еще тогда, в начале 1920–х годов данный слоган не удивлял ни самих донбассовцев, ни жителей России. Как бы большевики ни говорили о борьбе за «советскую Украину», но, воюя за Донбасс, они довольно четко ставили задачу объединения его с общероссийским государством — не столь важно, в какой из республик. «Для нас один выход, — писала в те годы правительственная газета «Экономическая жизнь», — …добиться, как можно скорее, воссоединения с Россией Донецкого бассейна и Кавказа — этих основных источников нашего экономического существования, прежде чем добрые наши союзники успеют выкачать оттуда все имеющиеся запасы для себя»[1245].

Сами жители Донбасса, несмотря на то что уже успели побывать к началу 1920–х годов в различных государственных и полугосударственных образованиях, продолжали считать себя русскими, имея в виду, разумеется, не столько этническую принадлежности, сколько государственную. Анализ различных документов того периода свидетельствует о том, что чаще всего в ходе различных общественных мероприятий население Донецкого бассейна «забывало» о своей принадлежности Украинской ССР или фактически не знало об этом.

Так, первомайский митинг в Луганске в 1919 г. вспоминал о «победоносном пролетариате России» вообще и о «смелых борцах Красного Луганска» в частности, бросал клич «Стойте же смело, товарищи, на подступах Русской Революции!», призывал к единению «русских рабочих и крестьян», но ни словом не упоминал о советской или какой бы то ни было еще Украине[1246].

Да что там говорить о луганцах, если даже Всеукраинский съезд профсоюзов, обращаясь к защитникам Луганска, писал: «Организованный пролетариат Юга России в лице своих профессиональных союзов шлет вам братский привет, выражает твердую уверенность в том, что общими дружными усилиями победим контрреволюцию и водворим в России нашу власть»[1247].

Съезд волостных ревкомов Юзовского района еще в феврале 1920 г. принимал резолюцию, в которой отмечалось, что съезд «настаивает на скорейшем экономическом и политическом слиянии Донецкой губернии с Советской Россией в едином ВЦИК Советов»[1248].

вернуться

1238

Восьмая конференция РКП(6), стр. 102.

вернуться

1239

Croghan, стр. 54–55.

вернуться

1240

Voronine — Yourieff, стр. 42, 57.

вернуться

1241

Friedgut, т. 2, стр. 431–432.

вернуться

1242

Liber, стр. 189.

вернуться

1243

Скрипник, Статті й промови з національного питання, стр. 50.

вернуться

1244

Friedgut, Iuzovka and Revolution, т. 2, стр. 426.

вернуться

1245

Керенский, стр. 136.

вернуться

1246

Гражданская война на Украине, т. 1, кн. 1, стр. 406–407.

вернуться

1247

Там же, стр. 414–415.

вернуться

1248

Шабельніков, стр. 167.