«Семьдесят лет бессознательно жил…» *

Семьдесят лет бессознательно жил Чернский помещик Бобров Гавриил, Был он не (то) чтоб жесток и злонравен, Только с железом по твердости равен.

«Во вражде неостывающей…» *

Во вражде неостывающей Несчастливца закалил И душою непрощающей Покарал — и отличил.

«Кто долго так способен был…» *

Кто долго так способен был Прощать, не понимать, не видеть, Тот, верно, глубоко любил, Но глубже будет ненавидеть…

«Так говорила актриса отставная…» *

Так говорила (…) актриса отставная, Простую речь невольно украшая Остатками когда-то милых ей, А ныне смутно памятных ролей, — Но не дошли до каменного слуха Ее проклятья, — бедная старуха Ушла домой с Наташею своей И по пути всё повторяла ей Свои проклятья черному злодею. Но (не) сбылись ее проклятья. Ни разу сон его спокойный не встревожил Ни черт, ни шабаш ведьм: до старости он дожил Спокойно и счастливо, денег тьму Оставивши в наследство своему Троюродному дяде… А старуха Скончалась в нищете — безвестно, глухо, И, чтоб купить на гроб ей три доски, Дочь продала последние чулки.

«И на меня, угрюмого, больного…» *

И на меня, угрюмого, больного, Их добрые почтительные лица Глядят с таким глубоким сожаленьем, Что совестно становится. Ничем Я их любви не заслужил.

«О, пошлость и рутина — два гиганта…» *

О, пошлость и рутина — два гиганта, Единственно бессмертные на свете, Которые одолевают всё — И молодости честные порывы, И опыта обдуманный расчет, Насмешливо и нагло выжидая, Когда придет их время. И оно Приходит непременно.

1856

Прощанье *

Мы разошлись на полпути, Мы разлучились до разлуки И думали: не будет муки В последнем роковом «прости». Но даже плакать нету силы. Пиши — прошу я одного… Мне эти письма будут милы И святы, как цветы с могилы — С могилы сердца моего!

(28 февраля 1856)

Влюбленному *

Как вести о дороге трудной, Когда-то пройденной самим, Внимаю речи безрассудной, Надеждам розовым твоим. Любви безумными мечтами И я по-твоему кипел, Но я делить их не хотел С моими праздными друзьями. За счастье сердца моего Томим боязнию ревнивой, Не допускал я никого В тайник души моей стыдливой. Зато теперь, когда угас В груди тот пламень благодатный, О прошлом счастии рассказ Твержу с отрадой непонятной. Так проникаем мы легко И в недоступное жилище, Когда хозяин далеко Или почиет на кладбище.

Княгиня *

Дом — дворец роскошный, длинный, двухэтажный, С садом и с решеткой; муж — сановник важный. Красота, богатство, знатность и свобода — Всё ей даровали случай и природа. Только показалась — и над светским миром Солнцем засияла, вознеслась кумиром! Воин, царедворец, дипломат, посланник — Красоты волшебной раболепный данник; Свет ей рукоплещет, свет ей подражает. Властвует княгиня, цепи налагает, Но цепей не носит, прихоти послушна, Ни за что полюбит, бросит равнодушно: Ей чужое счастье ничего не стоит — Если и погибнет, торжество удвоит! Сердце ли в ней билось чересчур спокойно, Иль кругом всё было страсти недостойно, Только ни однажды в молодые лета Грудь ее любовью не была согрета. Годы пролетали. В вихре жизни бальной До поры осенней — пышной и печальной — Дожила княгиня… Тут супруг скончался. Труден был ей траур, — доктор догадался И нашел, чтоб воды были б ей полезны (Доктора в столицах вообще любезны). Если только русский едет за границу, Посылай в Палермо, в Пизу или Ниццу, Быть ему в Париже — так судьбам угодно! Год в столице моды шумно и спокойно Прожила княгиня; на второй влюбилась В доктора-француза — и сама дивилась! Не был он красавец, но ей было ново Страстно и свободно льющееся слово, Смелое, живое… Свергнуть иго страсти Нет и помышленья… да уж нет и власти! Решено! В Россию тотчас написали; Немец-управитель без большой печали Продал за бесценок в силу повеленья, Английские парки, русские селенья, Земли, лес и воды, дачу и усадьбу. Получили деньги — и сыграли свадьбу. Тут пришла развязка. Круто изменился Доктор-спекулятор; деспотом явился! Деньги, бриллианты — всё пустил в аферы, А жену тиранил, ревновал без меры, А когда бедняжка с горя захворала, Свез ее в больницу… Навещал сначала, А потом уехал — словно канул в воду! Скорбная, больная, гасла больше году В нищете княгиня… и тот год тяжелый Был ей долгим годом думы невеселой! Смерть ее в Париже не была заметна: Бедно нарядили, схоронили бедно… А в отчизне дальной словно были рады: Целый год судили — резко, без пощады, Наконец устали… И одна осталась Память: что с отличным вкусом одевалась! Да еще остался дом с ее гербами, Доверху набитый бедными жильцами, Да в строфах небрежных русского поэта Вдохновленных ею чудных два куплета, Да голяк-потомок отрасли старинной, Светом позабытый и ни в чем невинный. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться