II

С мариенбургской башни звон пронесся, И зала совещанья опустела; Цвет орденского братства крестоносцев Вслед за магистром двинулся в капеллу, Чтобы молитвой насладиться слуху И вознести хвалы святому духу. ГИМН Святый душе божий! Голубе Сиона! Днесь весь христианский мир — подножье Твоего трона. Освети нас светом новым И покрой нас крыл своих покровом. Да блеснут из-под них стрелы света Блеском благодати На достойнейшего из всей братьи, Осени его господне лето, Перед ним же ниц преклоним главы, Ибо в нем провидим светоч славы. Сыне-избавитель! Мановением пресветлой длани Просвети обитель — Кто достоин первым Охранять твои святые раны, Меч Петра поднять на нечестивых, Свет Христов явить очам неверным В золотых хоругвей переливах. Да склонятся все сыны земные Под знамена Ордена святые! * * * Молитву кончив, вышли. Был предложен Совет магистром; по отдохновенье, Об указании всевышней воли божьей Вновь продолжать усердные моленья. Все разошлись дышать ночной прохладой. Одни уселись на ступенях входа, Другие устремились за ограду Садов и рощ, благоуханью рады, — Был май в цвету и тихая погода. Уж свет зари боролся с синевою, Бледнел в лице обтекший небо месяц, То сумраком, то серебром завесясь. Любовник так печалится порою, Когда гнетет его любви забота: Измерив думой круг существованья, Все радости, надежды, подозренья, То вспыхнет он от страстного пыланья, То, вновь познав тщету очарованья, Склоняется в угрюмом размышленье. В прогулках рыцарство у замка бродит, Магистр же, даром времени не тратя, С Хальбаном и мудрейшими из братьи Объединившись, в сторону уходят, Чтоб вдалеке от шумного собранья Совет услышать, внять предупрежденью. Идут, не намечая путь заране, Уже равниной: замок в отдаленье. Уж несколько часов прогулка длится… Вот озеро раскинулось привольно; Близка заря; пора назад в столицу. Вдруг голос. Чей? Из башни наугольной. Прислушались — затворница младая Тому с десяток лет здесь появилась, Пришелица неведомого края, И в башню добровольно заключилась. Мариенбурга жителям чужая, Она пришла искать господню милость: Высоким ли небес произволеньем Она рассталась с жизненным волненьем, Раскаянья ль таинственная сила Ее при жизни здесь похоронила. Монахов, что глядели так сурово, Усердных просьб ее смягчило слово; И вот она уж за святым порогом. Но лишь она его переступила, Осталась здесь с душой своей и богом: Забили склеп, и никакая сила Вновь не смогла бы отвалить каменья,— Лишь ангелы в день светопреставленья. Вверху окно решетки узкой щелью, Куда приносит пищу люд окрестный, А небо — ветерок и блеск чудесный. О грешница, бедняжка! Неужели Так грубый мир твои встревожил годы, Что ты боишься света и свободы? С тех самых пор, как заключилась в склепе, Никто ее не видел у оконца Встречающей божественное солнце, Грустящей о далеком чистом небе, Стоящей, о земных цветах жалея, О лицах близких, что цветов милее. Лишь знали, что жива: неоднократно Задерживал движенье пилигрима, Бредущего угрюмой башни мимо, Какой-то звук, печальный и приятный, То, верно, звук святого песнопенья. И прусских деревень окрестных дети, Играющие в роще близлежащей, Давно уже запомнили, приметя, Мелькающее за окном виденье. То был ли зорьки отблеск уходящей Иль белизна руки в вечернем свете, Издалека их головы крестящей?.. Магистр туда невольно обратился — Стал этот голос слух его тревожить: «О боже, Конрад! Приговор свершился. Магистром став, твой долг — их уничтожить, Но не дознаются ль? Притворство тщетно, Хотя б, как уж, свою сменил ты кожу, Твоей души прошедшее приметно, Как и в моей оно осталось тоже! Приди ты тенью из загробной дали — Тебя бы крестоносцы опознали». До рыцарей доходит голос странный Отшельницы, но слов невнятны звуки; Ее простерты сквозь решетку руки. К кому? Нет никого в дали туманной, Лишь издали какой-то свет мерцает, Как бы от блеска рыцарского шлема, Да тень плаща широкого мелькает. Исчезла… Вновь вокруг все пусто, немо, Должно быть, это обмануло зренье, Зари внезапной встретив пробужденье. «О братья! — рек Хальбан. — То воля божья: Дано нам ныне неба указанье; Недаром шли сюда по бездорожью — Отшельницы нам было прорицанье. Вы слышали, она вещала: «Конрад», А Конрад — это Валленрода имя. Решим же, братья, дружно и без спора Его избрать решеньями своими В великие магистры, как обычно. И все вскричали: «Правильно, отлично!» И шумным огласились долы кличем, И долго ликованья длились крики: «Да здравствует Конрад, магистр великий! Да сгинет враг пред Ордена величьем!» Хальбан один остался, всю монашью Толпу презрительным окинув взглядом, И, устремив прощальный взгляд на башню, Запел такую песню тихим ладом: