6 апреля 1829 г.

В АЛЬБОМ ЦЕЛИНЕ Ш… Набор уж начался. Вот движется колонна Пехота, конница, гусары и уланы Идут на твой альбом, воинственны и рьяны, Вздымая имена, как грозные знамена. В дни старости, — бог весть в каком я буду ранге, — Вернувшись к прошлому, гордясь былым примером, Я расскажу друзьям, что первым гренадером Я в армии твоей стоял на правом фланге.

С.-Петербург, 1829 г.

ПРИВАЛ В УПИТЕ[14]

Истинное происшествие

Упита встарь была богата, знаменита, Теперь забыли все, что где-то есть Упита: Одна часовенка, десяток жалких хат; Где шумный рынок был, одни грибы торчат; Где были вал и мост преградой силе вражьей, Крапива и лопух стоят теперь на страже; Где замок высился на темени холма, Стоит среди руин убогая корчма. Застряв в Упите, я забрел в корчму без цели И за людьми следил, что за столом сидели. Сидело трое там. Один — старик седой В конфедератке был да с саблею кривой; Жупан его был пепельного цвета, Бог весть какой он был в былые лета; Усы предлинные, как в августовский век… С ним рядом молодой сидел там человек. Из грубого сукна, но модного покроя На нем был фрак. То чуб он теребил рукою, То кистью сапога играл, труня притом Над дьяконом в плаще предлинном и с крестом. Четвертый был корчмарь. Старик в конфедератке Ему и говорит: "С тебя, что ж, взятки гладки, Покойником тебя пугать не стану я. Но с вами об заклад побьюсь я, кумовья, Пускай найдет приют Сицинский на кладбище, Корчмарь поставит мед! Не правда ли, дружище?" Корчмарь кивнул в ответ. Я всполошился весь. "Простите, — я спросил, — ужель Сицинский здесь?" "Да, разговор о нем, — сказал старик в жупане. Извольте, изложу все по порядку, пане. Громадный замок был там, где корчма стоит, И в нем Сицинский жил, богат и именит. Был связан узами со знатными родами, Был вечно окружен друзьями и льстецами. На сеймиках всегда имел он большинство, Диктаторствовал там, все слушались его, С вельможами держал себя запанибрата. Для выгоды своей не раз топил магната. Но дольше спесь его никто стерпеть не мог, На сеймике одном ему был дан урок: Сицинский избранным себя уже считает, Благодарит за честь, к себе на пир сзывает, Как сейма высшего почтенный депутат, Но голоса сочли. И что же? Шах и мат! Сицинский в бешенстве. За это оскорбленье Он шляхте страшное изобретает мщенье. Всех на обед созвал, и сеймик весь пришел. Вино лилось рекой, от яств ломился стол. Но были вина все настояны на зелье. И пьяной дракою закончилось веселье. Кто саблей действует, кто просто кулаком Наотмашь, что есть сил, — Гоморра и Содом! Дрались отчаянно, и битва продолжалась, Пока ни одного в живых там не осталось. Сицинский не успел упиться торжеством: Вдруг молния сожгла его, семью и дом. Как некогда Аякс, прикованный к вулкану, Сгорел в огне живьем преступник окаянный". "Аминь!" — костельный дед сказал, а эконом Стал сравнивать рассказ с невеяным зерном, И, правду, мол, стремясь очистить от мякины, Он важно рассуждал с презрительною миной: Вот пан маршалок сам, с которым в дружбе он, Который и умен, который и учен, Считал: Сицинского господь призвал к ответу За то, что королю мешал своими вето. И сделал вывод свой премудрый эконом, Что сейм и выборы тут вовсе ни при чем, Что дело тут в войне — понятно, враг неведом, Но надо полагать, что с турком или шведом. Сицинский короля в Упиту заманил И предал там врагу, а враг его убил. Хотел он речь продлить, но возмущенный дьякон Его тут оборвал: "Нехорошо, однако, Когда ксендза учить задумает звонарь Иль яйца кур учить, как говорили встарь. Послушайте меня, и все вам станет ясно. Ни сеймик, ни война тут к делу не причастны. Безбожие его — причина всех невзгод! У церкви отобрал он землю и доход, Не только то, что сам он не бывал в костеле, И слуг он не пускал, работать их неволя. Епископ сам ему писал, увещевал, Анафемой грозил — безбожник не внимал, В тот час, когда народ в костеле бога славил, Сицинский слуг своих колодец рыть заставил. Себе на горе рыл — беда его ждала: Вдруг хлынула вода, кругом все залила, Окрестные леса и нивы затопила, Цветущие луга в болота превратила. Затем — нам пан судья уж говорил о том, Что молния сожгла его, семью и дом. И, богом проклятый, не предан погребенью, Землей не принятый, он не подвержен тленью, Покоя вечного не обрела душа, И вот все бродит он, честной народ страша. И труп в корчму не раз подбрасывал проказник, Чтоб корчмаря пугать покойником под праздник". Окончил дьякон речь и дверь раскрыл, а там, Внушая страх живым, стоял Сицинский сам. Крест-накрест кисти рук, висят, как жерди, ноги, Лицо измождено, на нем печать тревоги, В пустом оскале рта один изгнивший зуб, Могильным холодом пропитан мерзкий труп. Но сохранились все ж на нем следы былого, И он обличьем всем напоминал живого, И даже по чертам угасшего лица Нельзя было признать в нем сразу мертвеца. Бывает так порой: на выцветшей картине, Где свежести былой давно нет и в помине, Мы прежние черты, вглядевшись, узнаем. Так здесь: лицо живым хоть не горит огнем, Кто знал Сицинского. тотчас его узнает, А кто его узнал, былое вспоминает. Приводит в трепет, в дрожь его злодейский вид, Застывшей злобою по-прежнему грозит, Глядит на вас, как встарь, с улыбкою злорадства, Готовый совершить любое святотатство. Повисла голова с проклятьем на челе, Казалось, груз грехов клонил его к земле И что душе его, исторгнутой из ада, Вернуться снова в ад — последняя отрада. Бывает, логово, в котором жил злодей, Разрушит молния или рука людей: По лужам кровяным и по следам багровым Нетрудно угадать, кому служило кровом; По шкуре сброшенной мы узнаем змею; Так жизнь Сицинского по трупу узнаю. И я сказал: "Друзья, да в чем вы не согласны? Всех преступлений он виновник был злосчастный: Он отравлял людей, владел чужой казной, И королям мешал, и край губил родной!" И думал: "Что же ты, народное преданье? Иль в пепле истины убогое мерцанье? Иероглиф, что нам хранит о прошлом весть, Но смысл которого не в силах мы прочесть? Иль славы отзвук ты, веками донесенный? Иль ты событий след, неправдой искаженный? Ученых смех берет. Я их спросить готов: Что значит вообще история веков?" вернуться

14

Сицинский, будучи депутатом сейма от Упиты (1652), первый подал пример срыва решений сейма незаконным применением вето, чем нанес сокрушительный удар королевской власти, а страну поверг в водоворот шляхетской анархии. Существует легенда, будто, когда он возвращался с сейма, проклинаемый своими соотечественниками, на самом пороге своего дома он был поражен молнией. Несколько лет тому назад в Упите показывали старый, но хорошо сохранившийся труп, будто бы Сицинского, который церковные сторожа волокли на потеху всему местечку.