За стеной, за домом, по крупной автомагистрали гудели грузовики, шуршали по асфальту легковые машины, с ревом пронеслась группа мотоциклистов. Жизнь била ключом даже ночью. Еще час назад он лежал, выброшенный бесцеремонно на ее обочину, но теперь ему был подан знак, к которому он посчитал необходимым прислушаться.

Поутру, купив на местном «блошином» рынке металлоискатель, он покинул этот большой и шумный город, в котором умело отбивался от бандитов, откупался от чиновников, но не уберегся от ударов судьбы, и уехал в станицу своего детства.

Тарханов любил возвращаться в нее. Сходил на дальней станции и лугами, перелесками, оврагами, которые были дороги ему во все времена года, шел не спеша к отчему дому, наслаждаясь неторопливо, как добрым вином, воздухом родины и нарастающей в груди трепетностью по приближению к станице. Он всегда любил малую родину. Но бурные девяностые годы вовлекли его в такой водоворот жестоких и подчас кровавых событий, что он стал менее сентиментален и все реже и реже наведывался сюда. На этот раз Тарханов не приезжал больше трех лет.

Пелагея, что доводилась матери Тарханова двоюродной теткой, никогда не делала тайны из клада, завещанного отцом. «Однажды в далеком восемнадцатом году, – рассказала как-то старушка ему, – отец позвал меня в огород, где стоял наш деревянный и длинный сарай. Было мне в ту пору одиннадцать лет, а сестре моей Тасе, что родилась по смерти матери глухонемой, пятый годок пошел. Так вот, вырыта была в этом сарае яма по пояс, куда отец, завернув в черную шаль две больших золотых чаши и кубок, положил и закопал «Будет вам совсем невмоготу с Тасей, раскопаешь», – сказал он, – а на следующее утро ушел с корниловцами и пропал без вести. Тася померла через несколько месяцев после того дня, а меня потом забрали как дочь белогвардейца в детскую коммуну на перевоспитание. В ней я пробыла шесть лет. За это время сарай сгорел, а огород несколько раз перепахивали. Так я и потеряла то заветное местечко…»

Пелагее мало кто верил в станице, где еще продолжали жить те, кто хоть и детьми, но помнил Пантелея. «Справным и лихим казаком был, то правда, – говорили они, – но вот золотишка у него отродясь не водилось».

«Кто и у кого в те смутные времена, махая шашкой, мог отобрать богатства, только богу ведомо, – думал Тарханов по пути в станицу. – Так что, мог заполучил его и Пантелей». Да и рассказ Пелагеи всегда казался ему вполне логичным и правдоподобным.

На околице старый станичник Николай Межевой косил поспелые травы, укладывая их в высокие и ровные валки.

– Здравствуйте, Николай Петрович! – приветствовал его Тарханов.

Межевой остановился, опираясь на косу, прищурился, присмотрелся:

– Никак ты, Владька!

– Он самый.

– Давно тебя не было видно.

– Вот, решил, наконец, заглянуть, дядьку проведать, да и кое-какие другие дела сделать.

– Сказывают люди в станице, что больно разбогател ты. А что ж пешком-то? Наши богатенькие и те на «Мерседесах» раскатывают, хотя и не чета вам, городским? – спросил Межевой.

– Решил пешочком пройтись по родным местам, – ответил Владлен и подумал: «И впрямь, разбогател больно, только вот «больно» в прямом его значении. Ну, ничего, возродимся, как феникс из пепла. Мы, Тархановы, не из слабых, нашему казачьему роду, как говорится, нет переводу».

Михаил Тарханов, младший брат его отца, погрузневший и постаревший за те годы, которые Владлен не приезжал в станицу, встретил племянника радушно, но потом встревожено спросил:

– Что ж ты Галину свою с собой не взял?

– Нет больше Галины, – ответил Владлен.

– Как это нет?!

– Она то есть, но в моей жизни ее уже нет.

– И что вам неймется, не живется молодым, – побрюзжал дядька, – как мы, вроде холодом и голодом неморенные, в достатке и тепле выросли и жили.

– В том то, наверное, и дело, что неморенные, – ответил Владлен, – а то ценили бы друг друга, крепость уз и что имели.

Они помолчали. Потом дядька спросил его, глядя в упор:

– Вижу, Владька, неспроста ты пожаловал. Говори, что у тебя еще там стряслось в городе?

– Я обнищал, – ответил Тарханов.

– А миноискатель зачем с собой привез?

– Миноискатель?

– Говори, меня не проведешь. Я эту бандуру, которая у тебя из сумки торчит, четыре послевоенных года в армии протаскал, разминируя Украину.

– Это металлоискатель, – уточнил Владлен.

– Какая разница!

– Он проникает глубже. Хочу золото Пантелея найти, – не стал более отпираться Тарханов.

Неожиданно для него это сильно напугало Михаила.

– Упаси тебя господь, племянник! – перекрестился он.

Владлен усмехнулся:

– И давно ты, дядька, креститься стал? При советах вроде в партийных ходил?

– Ходил, ходил, но не без бога в душе, – ответил Михаил. – А сейчас исправно в церковь хожу.

– И чего же ты так испугался?

– Как и все в станице, я тоже не верил Пелагее, – сказал он, – пока не встретил на маевке в соседней станице в году семидесятом старого казака Никиту, что в семнадцатом с Пантелеем службу в Москве нес. Сказывал он, что отец Пелагеи и еще какой-то солдат одну из церквей тамошних в смуту ограбили, а попа убили. Кровь на этом золоте, Владька, не принесет оно тебе счастья.

Владлен снова усмехнулся.

– Как же оно не принесет, грех-то и кровь ведь не на мне?

– Еще говорил тот казак, – не перестал спорить Михаил, – что попадья убитого прокляла убийц и всех, кто не богоугодно прикоснется к тому золоту.

– Ерунда все это, дядька, – рассмеялся Тарханов. – Не верю я и никогда не верил во всякую мистику.

На подворье Пелагеи он пришел на следующее утро, спозаранку, и нашел его в глубоком запустении, так как хозяйка умерла несколько лет назад, а усадьбу никто не пожелал прибрать к рукам. Порос густо берестой, орешником, терновником и огород. Но это совсем не испугало Владлена, он быстро взялся за дело. В первые два дня мета ллоис кате ль часто подавал сигнал, но ничего путного выкопать не удавалось, находил то тяпку, то зубья бороны, то топор с прогнившим топорищем и прочую крестьянскую утварь. А слух о том, что Тарханов ищет в огороде Пелагеи клад, быстро разнесся по станице.

Первым явился на огород местный криминальный авторитет Володька по кличке Кандалы. Важничая, в цветной рубахе и узких черных очках, ковыряясь длинным и ухоженным ногтем на мизинце в зубах, с толстой золотой цепью на шее, он спросил:

– Ну что, копаешь?

– Как видишь, – ответил Владлен.

– Когда найдешь золотишко, дашь знать.

– С чего бы это?

– С того, что на моей земле копаешь.

– Твоя земля та, что лежит в твоем огороде, – ответил Тарханов. – А эта, покойной тетки моей матери.

– Я в смысле копаешь на моей территории.

– Ну, а если не дам знать, то как тогда, убьешь?

– С этим подожду, – сказал Володька. – Кто же станет убивать курицу, которая может принести золотые яйца. Ну, а не скажешь потом, увидишь! – грозно хмыкнул Кандалы и удалился.

С того дня с пригорка над огородом кто-то стал следить за Тархановым из старенькой иномарки.

На другой день притарахтел на допотопном мотоцикле с коляской гладко выбритый и слегка пьяный участковый милиционер.

– Кто разрешил копать? – строго спросил он.

– На это разрешения не требуется, – ответил Владлен. – Я раскапываю не памятник истории и культуры.

Участковый измерил его одним бегающим вверх и вниз глазом, другой при этом был неподвижен, не мигал, и казалось, смотрел Владлену прямо в душу.

– На все требуется разрешение, – строго сказал он. – Найдешь золото, сдашь государству, получишь причитающиеся проценты.

– Есть! – ответил Тарханов по-военному, положив на «краул» на плечо лопату.

– И смотри мне, не забалуй! – пригрозил участковый и утарахтел на своем мототранспорте.

«Как и всегда на Руси, – семеро с ложкой, а один с сошкой, – вздохнул устало Тарханов. – Нет чтобы стать рядом и копать, нет, а вот заработаешь – обязательно поделись. Фиг вам, бандюкам, с маслом, а не золото. И государству тож. Где оно было то государство, когда я претерпел полный разор! Почему не защитило меня, того, кто вытаскивал его из разрухи и нищеты!»