А следователь, который вел и закончил мое дело, закрыв папку с ним, как книгу – повествование о несчастной любви, с несвойственной представителям этой профессии мягкостью сказал: «В тот злополучный вечер, как показали свидетели, она почти вытащила того больного парня из могилы, задержалась, а потом поторопилась для встречи с вами в клуб. Вот такая печальная история: она сделала добро, а добро оно часто бывает наказуемо. И очень жаль, что инструментом для этого оказались вы».

А судья сухим языком закона зачитал мне обвинительный приговор в непреднамеренном убийстве…

Вернувшись из колонии в аул, я первым делом зашел к Нальби. Супруга его Самет приветливо встретила меня, поздравила с возвращением и пояснила:

– Я с утра отвела его с гармонью к вашему с Дамирет камню. Он был уверен, что ты обязательно зайдешь сегодня к нему первому.

– К нашему камню! – грустно воскликнул я.

– Так в ауле с той злосчастной поры его теперь называют. Там его и найдешь.

Я спустился к валуну у реки.

– С возвращением тебя, сынок! – сказал Нальби, узнав меня чутким слухом по шагам.

– Спасибо, Нальби!

И он заиграл обожаемый мной «Исламей», танец любви и жизнеутверждения, наполняя музыкой мою душу, воскрешая в памяти незабываемые минуты встреч с Дамирет. Все, все пролетело перед глазами…

– С той поры, как тебя забрали из аула, я часто бывал здесь, – закончив играть, сказал Нальби. – Прийду, вспомню о вас, утолю свою печаль игрой, и так до следующего дня.

Мы помолчали с ним под журчание реки, после чего я признался:

– А я, Нальби, песню о Дамирет в колонии написал.

– Так спой же ее, сынок, а я подыграю, – попросил он. – С песней печаль, хоть на время, из сердца уходит, и бывает, что хорошая песня о человеке переживает его на века.

И я запел, а он подыгрывал мне, а вокруг стали собираться люди, кто-то пришел на реку за водой, иль порыбачить, иль искупаться, да мало ли еще зачем приходят к ней люди. Так услышанная ими моя песнь о Дамирет обрела крылья.

Закончив свой рассказ, Айдамир попрощался и ушел. А я посмотрел ему вслед и, вздохнув, подумал: «Эх, судьбы, судьбы! Извечный вопрос человека к богу – узнать суть бы, зачем живем, влюбляемся и теряем? А в ответ молчание небес, молчание бога.

Через тернии к храму, или танцующий под дождем

Владлен Тарханов был мужчиной джеклондоновского типа – крепко сбит, высок ростом, с курчавой и черной, как у араба, шевелюрой и волевым лицом. Еще недавно он был преуспевающим человеком, но после августовского дефолта обнищал. Жена выставила его за порог, бросив за ним чемодан с кое-какими вещами и настольной книгой «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса. Выбросила со двора, как старую собаку, которая уже ни на что не годилась и была лишним ртом.

Теперь он сидел в небольшой захудалой кафешке, где раньше не позволил бы себе выпить даже минеральной, и пил водку, размышляя о превратностях судьбы.

Несмотря на перенесенные беды, Тарханов не успел обветшать, хорошо выглядел, был элегантно одет и не перестал нравиться женщинам. Вот и в этот раз, едва зайдя сюда, ощутил легкое прикосновение васильковых глаз красавицы-брюнетки, которая сидела невдалеке в кругу подруг. Потом они еще несколько раз обменялись взглядами обворожительной женщины и импозантного мужчины, каждый веря в превосходство своей притягательности. Она не сдавалась. Не сдавался и он. Решив быть более экспансивным, настойчивым, Владлен поманил красавицу пальцем к своему столу. «Неа!» – не сводя с него васильковых глаз, засмеялась чародейливо она и покачала головой.

Посчитав, что им все-таки потеряны былые лоск и магнетизм, заплатив курносой и рыжей официантке, Тарханов вышел.

Шум большого города, как еще недавний дефолт, казалось, поглотил его, но нет. Чей-то звонкий и приятный голос вырвал обратно.

– Ну, куда же вы? – окликнула она.

Тарханов повернулся. На пороге кафе в сиреневом платьице стояла та самая красавица-брюнетка.

– Хотите доиграть в игру? – спросил Владлен.

– Нет, – снова рассмеялась она. – Что с вами?

– В каком смысле?

– У вас глаза больной собаки.

– А я и есть старая, побитая жизнью собака, – ответил Владлен.

Она посерьезнела, подошла и стала рядом, и Тарханов почувствовал ее хрупкое, но кажущееся очень надежным плечо. Они пошли вместе.

– Когда мне плохо, я хожу к маме, – тихо сказала она.

– У меня давно нет мамы, – грустно ответил он.

Они долго гуляли по тенистым аллеям городского парка, гуляли и молчали, и молчание это было выразительней и красноречивей миллионов слов, потому что их лица светились счастьем, счастьем, которое они подарили друг другу.

– Все это у меня когда-то было, – будто испугавшись нахлынувшего чувства, сказал он при расставании. – И это весна, и парк, и любовь…

Она чуть приподнялась на цыпочки, коснулась губами его щеки, прошептала:

– Никто не может запретить прихода новой весны и любви.

– Не может, – нежно смотря ей в глаза и желая утонуть в этом васильковом лугу, гладя волосы, пахнущие жимолостью, улыбнулся.

Алена, так звали ее, упорхнула в темную и теплую ночь, а он вернулся в гостиничный номер, в котором жил вторые сутки. Уснул быстро, но спал плохо. Ему стали являться какие-то люди, простые люди, в простых одеждах и заговаривали с ним. Выслушивая их бессвязные речи, он силился и просыпался, засыпал снова, но теперь другие, не те, что в первый, второй и третий разы, опять являлись к нему. Никогда и нигде никого из них он прежде не видел. Устав отбиваться от них и будучи в состоянии вялой дремоты, Владлен заставил себя погрузиться в глубокий сон, надеясь, что, когда сознание отключится полностью, видения в конце концов исчезнут. Уснул крепко, но увы… Теперь к нему явились трое, одетые в сияющие подобия римских туник, и присели на нечто неосязаемое в темноте. Двое, находившиеся по краям, были юны и неподвижны, а третий, посередине, возвышался над ними величавой осанкой, белый, как лунь, старец, с удивительно правильными и благообразными чертами лица. «Неужели водка в этой кафешке была галлюциногенной?» – подумал во сне Владлен.

– Нет, нет, мы совсем не то, что ты подумал, – прочитал его мысли старец и от его слов и лика повеяло такими светом и волей, что Владлен даже содрогнулся.

– Неужели ты… Вы… Это есть Он! – подразумевая под «он» бога, приготовился броситься ниц Тарханов.

Старец поднял тонкую ладонь с длинными пальцами в светящемся ареоле и ответил:

– Нет, я не Он. Велика была бы честь для тебя, которой Он не удостаивал даже своих пророков.

– Кто тогда Вы? Ангел?! – пересилил волнение Владлен.

– Да, – ответил старец. – Один из Его поверенных.

– Кто же тогда были те, в простых одеждах?

– Это люди, взывавшие к твоему сочувствию и помощи.

– Но я никогда не встречал их раньше.

– Не встречал и, может быть, не встретишь никогда. Они дети разных народов и живут далеко друг от друга.

– Но как я им могу помочь тогда? – спросил Владлен.

– Все и всё в вашем мире взаимосвязано. Верша добро и зло, человек не ведает, когда, в каком уголке земли, на ком они откликнуться, – ответил старец.

– Мне нужно стать праведником?

– Нет, это не твоя планида, – заключил он. – Для начала иди и найди золото Пантелея, что он завещал своей дочери Пелагее.

После этих его слов троица стремительно вознеслась.

– Но что я с ним буду делать потом? – крикнул вслед ей Владлен и вновь увидел ангельский лик старца средь неба в облаках, который громогласно, сквозь всполохи надвигавшейся грозы, возвестил ему:

– Что делать с ним подскажет тебе Он.

Тарханов проснулся потрясенным и долго смотрел в темный потолок. Он никогда не был ни атеистом, ни глубоко верующим человеком и никак не мог понять, почему этот сон приснился именно ему. «А может быть, это был просто разговор с собственным подсознанием, – предположил он. – Ведь помогает же оно людям, подавая тот или иной знак в трудные минуты».