И кто же он?

Конь в пальто!.. — зло отвечают. — Он, наш электорат, — говорят, — вот кто.

Так это ж не правда, товарищи дорогие!.. Народу вообще сейчас пофиг, как там чья партия называется, лишь бы народу жилось хорошо. И не когда-то там, в чьём-то будущем, а здесь, сейчас, сегодня. И чтоб не как раньше, трепотня одна, а как в Швейцарии, как в Европе… И вообще, это ж не по-государственному такие огромные деньги — народные! — вбухивать только в свои дутые партии, пытаясь изменить ход истории. Им же — депутатам — нужно показать, подсказать, чтоб они остановились, посмотрели на себя, задумались!..

А то они слепые, не видят они…

Конечно, не видят, не то они бы…

Да бросьте, вы, наивный человек. Они же «бьются» не за народ, а за власть над народом, за власть над страной. За деньги! За привычное управление всем в целом… к чему они так хорошо привыкли. И правильно! Ничего они другого не умеют. Не коров же им пасти, правильно, — народ. Вот это цель! Большая и конкретная. В этом и смысл… их борьбы. И биться они будут, пока деньги все не промотают… тогда и под правительство лягут… миной замедленного действия.

Совсем безрадостно…

А с ними, с коммунистами, всегда как на фронте… И врага себе быстренько создадут, и окопы возведут в полный профиль. И чтоб в ногу все ходили. Так народу проще, они считают, привычнее. На всех заборах чтоб патриотические лозунги были, много лозунгов. И все только красные. Чтоб будоражило. Как того быка на корриде. Куда он, бедный, не повернётся, везде она — красная тряпка. А чтоб бегал за ней шустро — идеологию пристегнут, и «органы» для острастки соответствующие приставят.

Безрадостно, однако получается.

Ещё хуже будет, когда деньги в стране кончатся.

А это скоро?

Кто его знает, может ещё день, может сто, а может…

Всё, хватит. Надоело!

А кто против? Вы — электорат. Вам решать!

Это ужасно! Мы ж не умеем! И куда только демократы смотрят?

А что там ваши демократы?!.. Сначала опьянели от успеха, а потом… Знаешь, когда на пожарном шланге диаметр насадки резко увеличивают, струя не вперёд летит, а прямо под ноги падает… Понял. Так и у них. Когда было нельзя, они далеко метили, когда случилось, ботинки обмочили, увязли в выборе единой личности. Разбились на мелкие удельные княжества, дураки, вместо наступления завязли в обороне. А почему нет? Деньги есть, чего же не сидеть! Уже не на врага своего идеологического замахиваются, друг друга клюют. Да и какие они там демократы, парень! Из-под одной-то курицы и того же петуха разве может орёл вылупиться… даже случайно? Нет, конечно. Только куры вощип и будут. А ты говоришь демократы… Коммунисты они… Как пить дать коммунисты… Договорились только.

— Надо что-то делать. Как-то всё не так у нас в стране идёт. Не так! У меня такое ощущение, что мы, так, долго не протянем… — в мрачном настроении сетовал своим ближайшим «соратникам» по работе СанСаныч юристу и главбуху. — Мы не торгаши. Мы не… Я не хочу торговлей заниматься. Это не моё!

— Так у нас же выбора нет, Саша. Нам же всё обрубили. — Разводила руками Татьяна.

Они, юрист и главбух, как самые близкие и доверенные лица, сидели сейчас втроём, в маленьком кофейном подвальчике, единственном месте в городе, где можно было выпить приготовленный на песке вкусный кофе. Да и интерьер — тёмный камень, полумрак, закоулки… способствовали плохому настроению, навевали мирскую грусть и тоску.

— Да, особенно это чувствуется в последнее время, — согласилась юрист фирмы, Людмила Николаевна Образцова, — нас отовсюду откровенно выдавливают… Кстати, чем закончился ваш разговор с директором института, он вас ждал?

Да, разговор с директором института Сташевский хорошо помнил. В кабинете директора его встретил сам директор и одна женщина. «Это мой заместитель, представил директор, по хозяйственной части». Женщина кивнула головой. Но дальше говорила только она, словно директора и не было за столом. Всё свелось к тому, что владельцы помещений — арендодатели — получили официальное постановление от крайисполкома о том, что для арендаторов установлена стоимость одного квадратного метра, с учётом места и этажности, и сумму нужно перечислять не арендодателю, а на специальные счета. Получалось, минуя владельца здания, в данном случае директора института. «Но если крайисполком это устраивает, то наш институт, говорила заместитель, как вы понимаете, это не устраивает. Мы предлагаем вам, Александр Александрович, первое, перезаключить договор аренды, теперь только до конца года, второе, познакомиться с новыми утверждёнными расценками, и третье, доплачивать нам, институту, прежнюю сумму в рублях, как и раньше. В противном случае, договор нами перезаключен не будет. Это окончательно». Директор извинительно развёл руками.

Удар! Большой удар. Сильный! Подножка! Ещё одна. Следующая.

Сташевский обещал подумать. «Только не долго, Сан Саныч, уже в спину Сташевскому заметил директор, пару дней». Это было вчера.

— Аренду нам увеличил вдвое. — Сказал он. — Ответ мы должны дать после завтра.

— Да ты что? — ахнула главбух. — Вот сволочи.

— Да, безальтеранативно. — Ответил Сташевский. — Причём одну часть на спецсчета в администрацию, вторую — неучтёнкой — директору.

— Мы так не сможем. Я не смогу! — бледнея, испугалась главбух.

— Я понимаю. А какой выход? Мы же не можем всё бросить? Не можем. Значит, нам нужно своё помещение иметь. Своё! Построить не сможем, это ясно. Придётся выкупать.

— А где мы деньги такие найдём, где?

— Брошенных много зданий в городе, какое-нибудь не большое бы… А деньги из оборота придётся изымать…

— Это же нельзя. Это же нарушение…

— Знаю! С кем-то кооперироваться, с кем? Не с кем. В банке брать? Под двести— триста процентов? Жирно будет. Так что, выхода нет, придётся.

— Да… Неожиданно. — Заметила юрист. — Удар за ударом! Производством не дали заниматься, а какую мы мебель хорошую делали, да, СанСаныч! А зеркала!.. Загнали в торговлю. Не успели осмотреться, и тут сплошные подножки: поделили всё на опт и розницу. Всё лицензируется, всё сертифицируется… на каждый вид товара, на каждую партию… все платежи разовые… Платежи, платежи, платежи… Теперь и аренда…

— А вы посмотрите что «эсэсовцы» с нами вытворяют, санэпидемстанция в смысле… — перебивает главбух Татьяна Викторовна, жена СанСаныча. — Раньше, при советской-то власти, их неслышно было, сволочей, и не видно. Что мы в магазинах покупали? Что нам подсовывали доблестные производители, ни кого это не беспокоило… Помните, как нам, ту, чернобыльскую говядину в город привезли? Крайком дал согласие. Как народ не возмущался, не требовал, её всю, радиоактивную, переработали на колбасу, и растолкали по всем магазинам! Без звука! И где они тогда, эти заботливые были? Сволочи! Теперь, вдруг, такое пламенное беспокойство о народе, о покупателях у них проснулось, страшно сказать. «Почему у вас вот здесь, под прилавком, пыль?», слышу вчера в хлебном магазине, ну в том, в частном, рядом с Центральным гастрономом который, на углу, лучший хлеб там сейчас, свежий, ароматный, прямо на месте его выпекают, чудо-хлеб. Мы только там его покупаем.

— И мы там же. Лёша покупает, — подчеркнула Людмила Николаевна. — Отличный хлеб.

— Да, вот именно в нём эсэсовцы и придрались. Потому что частный! Будто не знают, как с хлебом на городских хлебозаводах обращаются, какими руками там его грузят…

— А в каких машинах возят? — подал реплику СанСаныч. Как бывший автомобилист, он хорошо знал такие машины.

— Вот, вот! А как его потом выгружают… — подметила в свою очередь юрист.

— А на ценнике, слышу, почему нет вашей печати? Придираются эсэсовцы. — Продолжает главбух. — А вот тут, кто это так непонятно расписался… Почему неразборчиво? Акт, значит, будем составлять, говорят. Представляете! Идиотизм! А к нам как придрались, знаете?.. О!.. Мы, с Николаем нашим, водителем, образцы на сертификацию к ним привозили. «Что это вы тут опять нам такое привезли, спрашивают. — Почему так мало образцов… Вам же сказали каждого вида по пятнадцать банок!» Представляете? У нас их одиннадцать видов, и каждого по пятнадцать банок. Как я потом это буду списывать, как? Они же справок не дают на списание. Едят они там что ли эти образцы?