16 апреля 1905

Пузыри Земли (1904–1905)

Земля, как и вода, содержит газы,

И это были пузыри земли.

Макбет

«На перекрестке…»

    На перекрестке,   Где даль поставила, В печальном весельи встречаю весну. На земле еще жесткой Пробивается первая травка.   И в кружеве березки —     Далеко — глубоко —   Лиловые скаты оврага.     Она взманила,     Земля пустынная! На западе, рдея от холода, Солнце — как медный шлем воина, Обращенного ликом печальным     К иным горизонтам,     К иным временам… И шишак — золотое облако — Тянет ввысь белыми перьями     Над дерзкой красою     Лохмотий вечерних моих! И жалкие крылья мои — Крылья вороньего пугала — Пламенеют, как солнечный шлем,     Отблеском вечера…     Отблеском счастия… И кресты — и далекие окна — И вершины зубчатого леса — Всё дышит ленивым И белым размером     Весны.

5 мая 1904

Болотные чертенятки

А.М. Ремизову

Я прогнал тебя кнутом В полдень сквозь кусты, Чтоб дождаться здесь вдвоем Тихой пустоты. Вот — сидим с тобой на мху Посреди болот. Третий — месяц наверху — Искривил свой рот. Я, как ты, дитя дубрав, Лик мой также стерт. Тише вод и ниже трав — Захудалый чорт. На дурацком колпаке Бубенец разлук. За плечами — вдалеке — Сеть речных излук… И сидим мы, дурачки, — Нежить, немочь вод. Зеленеют колпачки Задом наперед. Зачумленный сон воды, Ржавчина волны… Мы — забытые следы Чьей-то глубины…

Январь 1905

«Я живу в отдаленном скиту…»

Я живу в отдаленном скиту В дни, когда опадают листы. Выхожу — и стою на мосту, И смотрю на речные цветы. Вот — предчувствие белой зимы: Тишина колокольных высот… Та, что нынче читала псалмы, — Та монахиня, верно, умрет. Безначально свободная ширь, Слишком радостной вестью дыша, Подошла — и покрыла Псалтирь, И в страницах осталась душа. Как свеча, догорала она, Вкруг лица улыбалась печаль. Долетали слова от окна, Но сквозила за окнами даль… Уплывали два белых цветка — Эта легкая матовость рук… Мне прозрачная дева близка В золотистую осень разлук… Но живу я в далеком скиту И не знаю для счастья границ. Тишиной провожаю мечту. И мечта воздвигает Царицу.

Январь 1905

Твари весенние

(Из альбома «Kindisch»[19] Т.Н. Гиппиус) Золотистые лица купальниц. Их стебель влажен. Это вышли молчальницы Поступью важной В лесные душистые скважины. Там, где проталины, Молчать повелено, И весной непомерной взлелеяны Поседелых туманов развалины. Окрестности мхами завалены. Волосы ночи натянуты туго на срубы И пни. Мы в листве и в тени Издали́ начинаем вникать в отдаленные трубы. Приближаются новые дни. Но пока мы одни, И молчаливо открыты бескровные губы.   Чуда! о, чуда!   Тихонько дым   Поднимается с пру́да…   Мы еще помолчим. Утро сонной тропою пустило стрелу, Но одна — на руке, опрокинутой в высь, Ладонью в стволистую мглу — Светляка подняла… Оглянись: Где ты скроешь зеленого света ночную иглу?   Нет, светись, Светлячок, молчаливой понятный!   Кусочек света,   Клочочек рассвета… Будет вам день беззакатный!   С ночкой вы не радели —   Вот и всё ушло…   Ночку вы не жалели —   И становится слишком светло. Будете маяться, каяться, И кусаться, и лаяться, Вы, зеленые, крепкие, малые, Твари милые, небывалые. Туман клубится, проносится По седым прудам. Скоро каждый чортик запросится Ко Святым Местам.

19 февраля 1905

Болотный попик

На весенней проталинке За вечерней молитвою — маленький Попик болотный виднеется. Ветхая ряска над кочкой Чернеется Чуть заметною точкой. И в безбурности зорь красноватых Не видать чертенят бесноватых, Но вечерняя прелесть Увила вкруг него свои тонкие руки… Предзакатные звуки, Легкий шелест. Тихонько он молится, Улыбается, клонится, Приподняв свою шляпу. И лягушке хромой, ковыляющей, Травой исцеляющей Перевяжет болящую лапу. Перекрестит и пустит гулять: «Вот, ступай в родимую гать. Душа моя рада Всякому гаду И всякому зверю И о всякой вере». И тихонько молится, Приподняв свою шляпу, За стебель, что клонится, За больную звериную лапу, И за римского папу. Не бойся пучины тряской — Спасет тебя черная ряска. вернуться

19

«Детское» (нем.). — Ред.