11 Когда ты загнан и забит Людьми, заботой иль тоскою; Когда под гробовой доскою Всё, что тебя пленяло, спит; Когда по городской пустыне, Отчаявшийся и больной, Ты возвращаешься домой, И тяжелит ресницы иней, — Тогда — остановись на миг Послушать тишину ночную: Постигнешь слухом жизнь иную, Которой днем ты не постиг; По-новому окинешь взглядом Даль снежных улиц, дым костра, Ночь, тихо ждущую утра Над белым, запушённым садом, И небо — книгу между книг… Найдешь в душе опустошенной Ты образ матери склоненной, И в этот несравненный миг — Узоры на стекле фонарном, Мороз, оледенивший кровь, Свою холодную любовь — Всё примешь сердцем благодарным, И всё благословишь тогда, Поняв, что жизнь — безмерно боле, Чем «quantum satis» Бранда воли, А мир — свободен, как всегда. 12 Отец! Ты знал иных мгновений Незабываемую власть! Недаром в скуку, смрад и страсть Твоей души — какой-то гений Печальный проникал порой: Твои озлобленные руки Будили Рубинштейна звуки, Ты ведал холод за спиной, И, может быть, в преданьях темных Твоей души, в глуши, впотьмах — Хранилась память глаз огромных И крыл, изломанных в горах… В ком смутно брежжит память эта, Тот странен и с людьми не схож: Всю жизнь его — уже поэта Священная объемлет дрожь, Бывает глух, и слеп, и нем он, В нем почивает некий бог, Его опустошает Демон, Над коим Врубель изнемог! Его прозрения глубоки, Но их глушит ночная тьма, И в снах холодных и жестоких Он видит «горе от ума»… 13 Тебе, читатель, надоело, Что я тяну вступленья нить, Но знай — иду я к цели смело, Чтоб истину установить. Кто б ни был ты, — среди обедов, Или храня служебный пыл, Ты, может быть, совсем забыл, Что был чиновник Грибоедов, Что службы долг не помешал Ему увидеть в сне тревожном Бред Чацкого о невозможном, И Фамусова шумный бал, И Лизы пухленькие губки… И — завершенье всех чудес — Ты, Софья… Вестница небес, Или бесенок мелкий в юбке?. Я слышу возмущенный крик: «Кто ж Грибоедова не знает?» — «Вы, вы!» — Довольно. Умолкает Мой сатирический язык, — Читали вы «Милльон терзаний», Смотрели «Горе от ума»… В умах — всё сон полусознаний, — В сердцах — всё та же полутьма… «Твой Врубель — кто?» — отвсюду разом Кричат… Кто Врубель? — На, лови!.. (О, господи благослови…) Он был… печерским богомазом. Пожалуй, так собьюсь с пути — Всё объясняю да толкую… Ты пропусти главу-другую, А впрочем (бог тебе прости)… Хоть всю поэму пропусти. 14 С тобою связь я стал терять, Читатель, уходя в раздумья, Я голосу благоразумья Давно уж перестал внимать… Передо мной открылись бездны… И вдруг — припоминаю я: Что, если ты — колпак уездный, Иль, скажем, ревностный судья?.. Иль даже чином много выше? Я твой не оскорблю устав: С пучком своих четверостиший На землю вновь лечу стремглав… Эй, шибче! Пользуясь моментом, (Чтоб ты меня не обзывал «Кривлякою» и «декадентом»), Зову тебя к себе на бал! Знакомьтесь: девушка из скромных — Она тебя не оскорбит, Застенчивость, и даже стыд, Горят во взорах Музы томных, С ней смело танец начинай… А если ты отец семейства, — Эй, Муза! чур, без чародейства, Кокетничай, да меру знай! Читатель! Веселее! С богом! Не раскисай хоть на балу! Не то опять высоким слогом Я придушу тебя в углу! Она — ты думал — неуклюжа, И неречиста, и скучна? Нет, погоди, мой друг! Она Сведет с ума любого мужа, Заставит дуться многих жен, Пройдясь с тобой в мазурке польской, Сверкнув тебе улыбкой скользкой… (А ты, поди — уже влюблен!) «Я вас люблю — и вы поверьте!» (Мой бог! Когда от скромных дев Вы этот слышали запев?) Смотри! Завертит хоть до смерти, Сдавайся! С Музою моей Ты ждал не этого, признаться? И вдруг — так страшно запыхаться?.. Приляг же, отдохни скорей, И больше не читай поэмы! Негодница! Что скажет свет? Подсовывать такие темы Читателю почтенных лет? Прочь с глаз! С такими я не знаюсь! Ступай, откудова пришла! — Тебя плясунья провела, Читатель! Так и быть, признаюсь: Повеселить тебя я рад, Ища с плясуньями союза, Но у меня — другая Муза, А эту — взял я напрокат.

Январь 1911

«Матерьялы для поэмы»

12 октября 1911

Последние годы Александра II. Его зовут… бодрилка («заслонка» — домашние). Мешки под глазами, глаза страшные, худой, огромный, циник, губы такие, «точно хочет плюнуть». Дворец (до взрыва) запущен — министр двора старый Адлерберг обижается и не позволяет оказать слова; великий князь Павел Александрович жалуется на дворцовые булки, накупил сам у Филиппова гору калачей и баранок. — Александр ездит от великого князя в Михайловский дворец (где пьет чай) — его всегда видно издали: 6 казаков (?) конвойцев кругом (на этом пути и застало его 1 марта).