6 Отца я никогда но знал. А он — от первых лет сознанья — В душе ребенка оставлял Тяжелые воспоминанья. Мы жили в разных городах, Встречались редко и случайно. Он был мне чужд во всех путях (Быть может, кроме самых тайных). Его циничный тяжкий ум Внушал тоску и мысли злые (Тогда я сам был полон дум, И думы были молодые). И только добрый, льстивый взор, Бывало брошенный украдкой Сквозь отвлеченный разговор, Был мне тревожною загадкой. Ходил он посидеть, как гость, Согбенный, с красными кругами Вкруг глаз. За вялыми словами Нередко шевелилась злость. А мне его бывало жаль… И он, как я, ведь принял с детства Флобера странное наследство — Education sentimentale. 7 Правдивы вы — и без прикрас, Стихи печальные поэмы! — Да, нас немного. Помним все мы, Как зло обманывали пас. Мы, современные поэты, О вас, от вас мы плачем вновь, Храня священную любовь, Твердя старинные обеты! Пусть будет прост и скуден храм, Где небо кроют мглою бесы, Где слышен хохот желтой прессы, Жаргон газет и визг реклам, Где под личиной провокаций Скрывается больной цинизм, Где торжествует нигилизм — Бесполый спутник «стилизаций», Где «Новым временем» смердит, Где хамство с каждым годом — пуще, Где полновластны, вездесущи Лишь офицер, жандарм — и жид, Где память вечную Толстого Стремится омрачить жена… Прочь, прочь! — Душа живя — она Полна предчувствием иного! Поют подземные струи, Мерцают трепетные светы… Попомни Тютчева заветы: «Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои». 8 Пусть зреет гнев. Пускай уста Поэтов не узнают мира. — Мы в дом вошли. Была пуста Сырая, грязная квартира; Привыкли чудаком считать Отца; на то имели право; На всем покоилась печать Его тоскующего нрава; Он был профессор и декан; Жил одиноко, мрачно, странно; Ходил в дешевый ресторан Поесть. На площади туманной Его встречали: он бочком Шел быстро, точно пес голодный, В шубенке старой и холодной С истрепанным воротником; И видели его сидевшим На улице, на груде шпал; Здесь он нередко отдыхал, Согнувшись, с взглядом опустевшем. Он понемногу «свел на нет» Всё, что мы в жизни ценим строго; Не освежалась много лет Его убогая берлога: На мебели, на грудах книг Пыль стлалась серыми слоями; Здесь в шубе он сидеть привык И печку не топил годами; Он всё берег и в кучу нес: Бумажки, лоскутки материй, Листочки, корки хлеба, перья В коробках из-под папирос, Белья нестиранного груду, Портреты, письма дам, родных, И даже то о чем в своих Стихах рассказывать не буду… И наконец — убогий свет Варшавский падал на киоты И на повестки и отчеты «Духовно-нравственных бесед»; Так с жизнью счет сводя печальный, И попирая юный пыл, Сей Фауст, когда-то радикальный, «Правел», слабел… и всё забыл; Ведь жизнь уже не жгла — томила, И равнозначны стали в ней Слова: «свобода» и «еврей»… Лишь музыка — одна будила До смерти вольную мечту; Брюзжащие смолкали речи; Хлам превращался в красоту; Прямились сгорбленные плечи; С нежданной силой пел рояль, Будя неслыханные звуки: Проклятия страстей и скуки, Стыд, горе, светлую печаль… И наконец — чахотку злую Своею волей нажил он, И слег в лечебницу плохую Сей современный Гарпагон. 9 Страна под бременем обид, Под гнетом чуждого насилья, Как ангел, опускает крылья, Как женщина, теряет стыд. Скудеет национальный гений, И голоса не подает, Не в силах сбросить ига лени, В полях затерянный народ, И лишь о сыне-ренегате Всю ночь безумно плачет мать, Да шлет отец врагам — проклятье (Ведь старым нечего терять)… А сын — он изменил отчизне, Он жадно пьет с врагом вино… И ветер ломится в окно, Взывая к совести и к жизни… 10 Не так же ль и тебя, Варшава, Столица древних поляков, Дремать принудила орава Военных русских пошляков? Здесь жизнь скрывается в подпольи; Молчат магнатские дворцы; Лишь Пан-Мороз — во все концы Свирепо рыщет на раздольи; Неистово взлетит над вами Его седая голова, Иль откидные рукава Взмахнутся бурей над домами, — Иль конь заржет — и звоном струн Ответит телеграфный провод, Иль вздернет Пан взбешенный повод — И четко повторит чугун Удары мерзлого копыта Но опустелой мостовой? И вновь, поникнув головой, Безмолвен Пан, тоской убитый…