КРЕСТЬЯНЕ, СОБСТВЕННОЙ ВЫГОДЫ РАДИ ПОЙМИТЕ — ДЕЛО НЕ В ОБРЯДЕ

Известно, у глупого человека в мозгах вывих; чуть что — зовет долгогривых. Думает, если попу как следует дать, сейчас же на крестьяяина спускается благодать. Эй, мужики! Эй, бабы! В удивлении разиньте рот! Убедится даже тот, кто мозгами слабый, что дело — наоборот. Жила-была Анюта-красавица. Красавице красавец Петя нравится. Но папаша Анютки говорит: «Дудки!» Да и мать Анютина глядит крокодилицей. Словом, кадилу в церквах не кадилиться, свадьбе не бывать. Хоть Анюта и хороша, и Петя неплох, да за душой — ни гроша. Ждут родители, на примете у них — Сапрон жених. Хоть Сапрону шестьдесят с хвостом, да в кубышке миллиардов сто. Словом, не слушая Анютиного воя, окрутили Анюту у аналоя, и пошел у них «законный брак» — избу разрывает от визга и драк. Хоть и крест целовали, на попа глядя, хоть кружились по церкви в православном обряде, да Сапрону, злея со дня на день, рвет жена волосенок пряди. Да и Анюту Сапрон измочалил в лоскут — вырывает косу ежеминутно по волоску. То муж — хлоп, то жена — хлоп. Через месяц — каждый, как свечка, тонкий. А через год легли супруги в гроб: жена без косы, муж без бороденки. А Петр впал в скуку, пыткой кипятился в собственном соку и, наконец, наложил на себя руку: повесился на первом суку. В конце ж моей стихотворной повести и родители утопились от угрызения совести. Лафа от этого одному попику. Слоновье пузо, от даяний окреп, знай выколачивает из бутылей пробки, самогоном требует за выполнение треб. А рядом жили Иван да Марья — грамотеи ярые. Полюбились и, не слушая родственной рати, пошли и записались в комиссариате. Хоть венчанье обошлось без ангельских рож — а брак такой, что водой не разольешь. Куда церковный! Любовью, что цепью друг с другом скованы. А родители только издали любуются ими. Наконец, пришли: "Простите, дураки мы! И на носу зарубим и в памяти: за счастьем незачем к попам идти."

ОТ ПОМИНОК И ПАНИХИД

У ОДНИХ ПОПОВ ДОВОЛЬНЫЙ ВИД

Известно, в конце существования человечьего — радоваться нечего. По дому покойника идет ревоголосье. Слезами каплют. Рвут волосья. А попу и от смерти радость вели и доходы, и веселия. Чтоб люди доход давали, умирая, сочинили сказку об аде и о рае. Чуть помрешь — наводняется дом чернорясниками. За синенькими приходят да за красненькими. Разглаживая бородищу свою, допытываются — много ли дадут. «За сотнягу прямехонько определим в раю, а за рупь папаше жариться в аду». Расчет верный: из таких-то денег не отдадут папашу на съедение геенне! Затем, чтоб поместить в райском вертограде, начинают высчитывать (по покойнику глядя). — Во-первых, куме заработать надо — за рупь поплачет для христианского обряда. Затем за отпевание ставь на кон — должен подработать отец диакон. Затем, если сироты богатого виду, начинают наяривать за панихидой панихиду. Пока не перестанут гроши носить, и поп не перестает панихиды гнусить. Затем, чтоб в рай прошли с миром, за красненькую за гробом идет конвоиром, как будто у покойничка понятия нет, как самому пройти на тот свет. Кабы бог был — к богу покойник бы и без попа нашел дорогу. АН нет — у попа входной билет. И, наконец, оставшиеся грошей лишки идут на приготовление поминальной кутьишки. А чтоб не обрывалась доходов лента, попы установили настоящую ренту. И на третий день, и на девятый, и на сороковой — опять устраивать панихидный вой. А вспомнят через год (смерть-то пустяк), опять поживится — и год спустя. Сойдет отец в гроб — и без отца, и без доходов, и без еды дети, только поп — и с тем, и с другим, и с третьим. Крестьянин, чтоб покончить — с обдираловкой с этой, советую тратить достаток до последнего гроша на то, чтоб жизнь была хороша. А попам, объедающим и новорожденного и труп, посоветуй, чтоб работой зарабатывали руб.

НА ГОРЕ БЕДНЕНЬКИМ, БОГАТЕЙШИМ НА СЧАСТЬЕ -

И ИСПОВЕДНИКИ И ПРИЧАСТЬЕ

Люди умирают раз в жизнь. А здоровые — и того менее. Что ж попу — помирай-ложись? Для доходов попы придумали говения. Едва до года дорос — человек поступает к попу на допрос. Поймите Вы, бедная паства, — от говений польза лишь для богатея мошнастого. Кулак с утра до ночи обирает бедняка до последней онучи. Думает мироед: «Совести нет — выгод много. Семь краж — один ответ перед богом. Поп освободит от тяжести греховной, и буду снова безгрешней овна. А чтоб церковь не обиделась — и попу и ей уделю процент от моих прибылей». Под пасху кулак кончает грабежи, вымоет лапы и к попу бежит. Накроет поп концом епитрахили: «Грехи, мол, отцу духовному вылей!» Сделает разбойник умильный вид: «Грабил, мол, и крал больно я». А поп покрестит и заголосит: «Отпускаются рабу божьему прегрешения вольные и невольные». Поп целковым получит после голосения да еще корзину со снедью в сени. Доволен — поди — поделился с вором; на баб заглядываясь, идет притвором. А вор причастился, окрестил башку, очистился, улыбаясь и на солнце и на пташку, идет торжественно, шажок к шажку, и снова дерет с бедняка рубашку. А бедный с грехами не пойдет к попу: попы у богатеев на откупу. Бедный одним помыслом грешен: как бы в пузе богатенском пробить бреши. Бывало, с этим к попу сунься — он тебе пропишет всепрощающего Иисуса. Отпустит бедному грех, да к богатому — с ног со всех. А вольнолюбивой пташке — сидеть в каталажке. Теперь бедный в положении таком: не на исповедь беги, а в исполком. В исполкоме грабительскому нраву найдут управу. Найдется управа на Титычей лихих. Радуется пусть Тит — отпустит Титычу грехи, а Титыча… за решетку впустят.