Фронт и тыл

Быть может, этот спор дорожный, Порой почти пустопорожний, Но жаркий – грудь на грудь, в упор, — В вагоне шел бы до сих пор, Не встрянь с улыбкой осторожной И легким вздохом мой майор. А может, перед вспышкой новой Он сам собою поостыл, Всегда, везде зайти готовый Тот спор на тему: Фронт и тыл … Давно война отгрохотала, Давно в страде иной страна Свои убытки наверстала, — Душа, казалось бы, полна. Однако, – нужды нет лукавить, — Душа, минуя давность лет, Той горькой памяти оставить Еще не может и – нет-нет — В тот самый заступает след. И неизмеренное море Печали, тяжких мук и горя И славы – тот душевный пыл, Что вновь и вновь родится в споре На эту тему: фронт и тыл. Он возникает не по знаку Организованных начал, А сам собой и тоже всяко: То днем, а то и по ночам. В пути, в гостинице, в больнице, На переправе затяжной, В районе, в области, в столице, В гостях и дома, – хоть с женой. В бараке, в клубе и сторожке, В тайге, в степи, на целине, «На кукурузе», «на картошке», — Как говорят еще в стране. На даче, на горячем пляже, В Крыму и в заполярной тьме, Во льдах торосистых, и даже Не диво, если и в тюрьме… Но время лучшее для спора, Когда Москва – его исток, А устье – где-то там, не скоро, В конце, вдали – Владивосток. Итак, в дороге три-четыре, А то и пять, пожалуй, дней Шел спор о фронте и о тыле, — Не что важней, А где трудней. Спор в постановке чисто русской: Где круче в смысле всех страстей — Обычной на душу нагрузки, Жары,         морозов                     и харчей. Горячность пылкая без меры Со стороны фронтовика, Минувшей службы офицера, Рвалася вон из пиджака. Казалось, был он кровный, личный, Извечный враг тыловиков, Да и оратор был каков! — Куда там – наш трибун столичный, Любимец публики Сурков. Казалось так в разгаре спора, Что он, случись в иную пору, Отцу б родному не простил, Когда бы с цехом иль конторой Старик нестойкий убыл в тыл И под огнем на фронте не был, Не отступал за Днепр и Дон… Должно быть, там с овчинку небо Однажды сам увидел он. И это тяжкое виденье Он нес теперь сквозь жизнь свою, Крутого полон озлобленья На всех, кто не был в том бою… Зато его противник в споре Прощал охотно старика. И о своей тех лет конторе Он дал понять издалека. На пафос тот, отчасти зверский, Он отвечал – уму учил — С улыбкой мягко-министерской Больших секретарей-мужчин, Что лишены обычной страсти И с правом входа на доклад Располагают большей властью, Чем тот, при коем состоят… Сперва с усталостью заметной Он пояснил, что не секрет, В наш век – век атомно-ракетный — Былых понятий фронта нет, Как нет былых понятий тыла. Но с точки зренья прежних дней Понятно, где труднее было: В тылу у нас – куда трудней. Он так сказал: ходить в атаки И умирать, коль выпал час, Есть тот гражданский долг, что всякий Обязан выполнить из нас. Он к месту вспомнил утвержденья Самих прославленных вояк, Что нет героев от рожденья, — Они рождаются в боях. И возразить, казалось, нечем, Когда вздохнул он тихо: – Но… — В тылу, мол, дело обеспечить Уже не всякому дано. И в правоте неоспоримой Подвел черту, как говорят: Тыл фронту, верно, брат родимый, Но он сказал бы: Старший брат. Сказал – гляди, куда как метче — И с новым вздохом повторил: Тыл – старший брат, за все ответчик, — И потому избрал он тыл. Ему в годину испытаний Крепить его велел закон. С ним разговаривать не стали, Когда на фронт просился он… И, дескать, несколько неловкий, По меньшей мере, этот спор, При современной обстановке Он лишь несет в ряды раздор… И тут как раз вздохнул майор. Майор, молчун тяжеловатый, Что был курить да спать здоров, Сказал с улыбкой виноватой: – Скажу сперва насчет рядов… Зачем же вдруг!.. Ряды – рядами. И от беседы нет беды, Поскольку мы же с вами Сами И есть те самые ряды… Теперь насчет меньшого брата, Скажу, не хвастаясь отнюдь, Что от солдата До комбата Я сам прошел когда-то путь. И что, причастный с ополченья К боям, походам и котлу, Я вправе сделать заключенье: На фронте – легче, чем в тылу. Я поясню, – сказал он, видя Смущенье спорящих сторон, — Не к чьей-нибудь из вас обиде И чистой правде не в урон. Как говорил один нестарый Мой из запаса рядовой, Знаток и той, что он оставил, И этой жизни, фронтовой: «Воюй – и все твое с тобой». Мол, все по форме и по норме: О чем заботиться тебе? Случись, что если не накормлен, — Так это есть уже ЧП. В твое траншейное жилище, У самой смерти на глазах, К тебе ползут с горячей пищей И даже с чаем в термосах. Твой килограмм, с надбавкой, хлеба. Твой спецпаек И доптабак Тебе должны доставить с неба, Раз по земле нельзя никак. С жилищем – тоже много проще: Дворец ли, погреб — Все твой дом. Ни доставать прописку теще, Ни уплотнять ее судом. Что в жизни нужно – все бесплатно, За все ответчица – казна. Убьют иль ранят? Фронт. Понятно. И не твоя уже вина. В той жизни – долгой иль короткой — Уж там добро, иль недобро, — Тебя согреть спешат и водкой, И сводкой Совинформбюро. В недальнем следуя обозе, Почти в бою – тебе хвалу Вовсю поют в стихах и прозе Твои певцы. А что в тылу! В тылу совсем не та картина, Хотя все то же существо. Во-первых, если ты мужчина, То вроде как-то не того… Опять же кухня полевая Тебе не придана в тылу. Посеял карточки в трамвае, — Садись к заочному столу. И та опаска всем знакома: В тылу проштрафился чуть-чуть, Глядишь, привет от военкома: Прошу зайти. И – в добрый путь. На фронте нет того в заводе, Чтоб опасаться: вдруг да в тыл! Ошибся в роте, Так во взводе Исправишь все, что допустил. И даже, если ты там штуку Уже подсудную украл, То ни к чему тебя в науку Возить куда-то на Урал, Писать от фронта открепленье, Давать в дорогу аттестат. Нет, где вина – там искупленье, — Всегда поблизости штрафбат. На месте весь тебе зачтется Тот срок к недальнему числу Без упущенья в производстве, Как это водится в тылу. С пристрастьем слушали майора Два главных спорщика в купе. Но самый след крутого спора Уже по новой шел тропе. Все ближе, ближе постепенно К сужденьям тем склоняли слух И наш профессор, и военный Моряк, и врач, и все вокруг… И в орденах старик кудрявый Не усидел в своем углу, Тряхнул своей безвестной славой: – Нет, легче все-таки в тылу. Как ни хотите – легче трошки… — Успех майора он учел. — Уже одно, что нет бомбежки, А есть – так в шахте нипочем. – Смотря какая бомба-дура, — Поправил кто-то старика. Но тот сказал: – Нет, жизнь горька, Как под землей без перекура, А наверху – без табака… – Ах, в табаке ли только дело, — Включился вздох со стороны. — В одном равны душа и тело, Что легче – вовсе без войны… Тот вывод с благостной печалью Кивком почтенной головы Одобрил попик наш с медалью Восьмисотлетия Москвы. Но означал его уместный Простой кивок-полупоклон, Что, может, волею чудесной И сверх того, что всем известно, Он кое в чем осведомлен… А мой майор невозмутимый, Со слов солдата выдав речь, На весь вагон добавил дыма И вновь намерен был залечь… Солдатской притчи юмор грубый Улыбкой лица подсветил, И сам собой пошел на убыль Тот спор на тему: фронт и тыл. За новой далью скрылся город. Пошли иные берега. Тоннели, каменные горы, Вверху – над окнами – тайга. По кругу шли обрывы, пади, Кремнистой выемки откос. И те, что в душу мне вступали, Слова горели жаром слез. И не хотел иных искать я, Затем, что не новы они. Да, тыл и фронт – родные братья, И крепче в мире нет родни. Богатыри годины давней И в славе равные бойцы. Кто младший там, кто старший – главный, — Неважно: Братья-близнецы. И не гадали – кто, который, Кому по службе подчинен, Оставив эти счеты-споры Для мирных нынешних времен… Но не иссякнуть этой теме, Покамест есть еще в живых И те, что сами знали бремя Часов и суток фронтовых; И те, кому в завидных далях, В раю глубоком тыловом У их станков и наковален Был без отрыва стол и дом. И после них не канут в нетях Та боль, и мужество, и честь. Но перейдет в сердца их детям И внукам памятная песнь. О том, как шли во имя жизни В страде – два брата, два бойца, Великой верные Отчизне Тогда. И впредь. И до конца.