VIII

«Неожиданные гости забрели в мою пещеру! Кто послал их и откуда ветер их сюда принес? Лепестки, белее снега — снег ли это? Нет, не тают! Дивным запахом пахнуло… Боже мой, вишневый цвет! Цвет вишневый — в этих скалах! Где тут вишни на Афоне? Гости дивные, скажите, не таясь, — откуда вы? Этот запах ваш чудесный прямо в сердце проникает, счастьем душу наполняет, веет близким и родным. Вы, наверно, с Украины, из краев родных, далеких: там теперь в цвету вишневом села белые стоят. Слышу, слышу милый запах, и мое больное сердце встрепенулось! Боже правый, значит, я не позабыл? Значит, эта Украина, этот светлый рай веселый, этот ад кровавый, страшный — не чужая для меня? Что мне до нее? Конечно, тяжко ей, несчастной, биться с езуитами да с панством, — но и мне ведь нелегко. Ждет меня иная битва, битва та, какую должен каждый выдержать с собою, прежде чем идти к другим. Разве лучшие стремленья, чувства,  помыслы, порывы я не отдал, помогая родине в ее борьбе? Разве не был ей поддержкой на неверных перепутьях? Разве не вливал отвагу в пошатнувшихся бойцов? Разве не терзала душу злая их неблагодарность, самовластье, непокорство их бессмысленной толпы? Разве тягость их гордыни прочь меня не оттолкнула? Разве прах земной навели не отряс я с лог моих? Что ж вы, ласковые гости, милые мои скитальцы, забрели с весенним ветром, запахи свои неся? Нет, не для меня ваш запах! Ни к чему мне больше память о далекой Украине — для нее я мертв давно! Мертв! Зачем лее сердце бьется, кровь живее заструилась, дума легкой чайкой реет над родным моим селом? Пиги! Пиги! Пахнут травы… Вишни в молоке цветенья… Вербы в зелени весенней… Дым над крышами села… Соловей в ветвях калины свищет так, что сердце стонет… Дети бегают… Девичьи песни за селом слышны… Прочь, непрошеные гости! В пристань тихого покоя вы приносите тревогу, жизни шум в мой мирный гроб!»

IX

Вечереет. Тень густая от скалы легла на море, а вдали сверкают волны золотом и багрецом. Со скалы своей высокой старец смотрит вниз, на море, по волнам золото-рдяным он дорогу проложил. Дальняя легла дорога через горы, через долы, на родную Украину старец мыслями летит. Шлет он ей привет сердечный, и любовь свою, и горесть — все те чувства, что, казалось, похоронены давно. Вдруг дорогой этой ясной судно тихо подплывает, брызжут золото и пурпур из-под весел и руля. Ветерок вечерний, теплый раздувает белый парус, и плывет, как лебедь, судно, путь держа к горе Афон. Братчики ль на нем ходили странствовать в края чужие, собирая подаянье? Или местные купцы? Или из иного края набожные пилигримы собрались на поклоненье? Или к Проту посланцы? Старец проводил глазами судно до тех пор, покамест не исчезло за скалою, а исчезло — он вздохнул. Показалось вдруг: на судне рдеют кунтуши казачьи, шапки с алыми верхами… Нет, почудилось ему!..

X

Снова ночь, и с попа утро, и поклоны, и молитва, но тренога, и сердце старца, и смятенье, и тоска. И внезапно стук он слышит — кто-то наверху о камень мерно камнем ударяет; и ответил он на стук. И спускается корзинка с бедной трапезой обычной, а на дне ее посланье неизвестное лежит. Затряслись у старца руки: скорописью украинской писано посланье это и знакомая печать. «Старцу честному Ивану, одиноко на Афоне путь вершащему нелегкий, путь, указанный Христом, — православные с Украйны, ради братского совета собравшись в местечке Луцке, шлют моленье и поклон. Слава господу вовеки: он о нас не забывает и суровые, для блага, испытания нам шлет. Тяжкие его удары нас куют, как бы железо, нас от скверны очищают, закаляют, аки сталь. Слава господу вовеки и молитвам богомольцев, бремя крестное за братьев возложивших на себя. Милостью его святою и молитвой богомольцев мы не пошатнулись в вере, не утратили надежд. Враг свирепый, ненасытный явно борет нас и тайно, и обманом, и изменой подрывает, точит нас. Отреклись от нас вельможи — и князья и воеводы кинули Христово стадо, за мамоною спешат. Наши пастыри святые, волку лютому подобны, расхищают божье стадо и отраву в души льют. Аки ярый лев в пустыне, так рычит над нашим горем голос лютого насилья: «Где ваш бог? Где ваша мощь?» Оттого-то все мы — утлый челн среди волненья моря — со слезами и молитвой собрались вершить совет. Помня заповедь Христову: царство божье — труд великий, лишь трудящиеся честно могут обрести его, — помня о твоем завете: в час, когда изменит пастырь, надлежит помыслить пастве о спасении споем, — рассуждали, мы соборне, как бы нам от грозной бури хоть каким-нибудь оплотом церковь божью защитить. И решили мы все силы съединить в одном усилье, чтобы общее нам дело преуспело и росло. Вот затем и посылаем наших братчиков с мольбою к старцу честному Ивану: будь отныне кормчий наш. Воротись на Украину, согревай нас теплым словом, будь как бы костер великий в тьме ночной для пастухов. Как костер, в ночи горящий, согревающий замерзших, зверя дикого гонящий, радующий всех живых. Будь для нас отцом духовным, будь возвышенным примером, будь молитвой душ усталых, нашим кличем боевым. Рассуди: страданий горечь злобу насаждает в душах, непрестанные обиды замыкают нам уста. Рассуди: неправда злая, точно алчная волчица, в логове своем смердящем, порождает лишь волчат. Рассуди: изменой, ложью уничтожена правдивость; у кого отрава в сердце — лишь отравой дышит тот. Отче, отче! Злое горе изъязвляет наши души; пусть беззубы, но волчата ползают уже средь нас! Отче, отче! От ударов гнутся головы и спины, и жестокою отравой переполнилась душа! Появись же между нами, старый воин непреклонный! Твой приход нас, ослабелых, выпрямит и укрепит. Слышишь, кличет Украина, мать-старушка в час невзгоды со слезами призывает милое свое дитя. Время трудное настало, перекрестная дорога перед нею, — кто покажет путь, каким вперед идти? Не пренебреги моленьем! Матери спеши на помощь! Может, голос твой и разум дело обратят к добру». А поверх письма приписка: «Посланные с Украины завтра утром ждут ответа, завтра будут на скале».