VI

День за днем идут, сменяясь, как в безбрежном океане за волной волна проходит, как на небе — облака. В тишине пещеры старец вновь на камне неподвижно почивает, взор уставя в ярко-синий свод небес. Вдруг — о, чудо — шевельнулось что-то! На почти не видной нити с потолка пещеры — опускался вниз паук. Затаив дыханье, старец следовал за ним глазами, как за неким чудом или пришлецом с другой земли. А наук меж тем проворно сверху донизу у входа нитку натянул, но нити снова кверху побежал. И забегал неустанно, добывая, заплетая нить, и вскоре паутина вход в пещеру заплела. Мыслит старец: «Видно, это жизнь земная посылает соглядатаев за мною, хочет выследить она — нет ли малой паутинки, чтоб связать с былою жизнью дух мой, и по этой нити помыслы увлечь мои? Сей паук, быть может, — дьявол, он своей лукавой сетью хочет уловить, проклятый, думы и мечты мои». И уже занес он руку, чтобы сбросить паутину, Но внезапно мысль иная промелькнула в голове. «В оны дни ушли семь братьев от языческой погони, на пути найдя пещеру, в пен заснули крепким сном. А паук вот так же сетью затянул весь вход в пещеру, спрятал братьев от погони, спас во славу божью их. Паутиною сокрыты, спали  братья в той пещере триста лет, пока господь их не позвал к себе на суд. Пробудясь по слову бога, встали братья, как живое доказательство, что триста лет — для бога только миг. Не господним ли веленьем сей паук здесь нижет сети, — не меня ли бог поставил как свидетеля себе?» Но тихонько зазвенела паутина; это муха, в сеть запутавшись с налету, стала дергаться, пищать. И паук тотчас явился и поспешно паутиной стал опутывать добычу, муху накрепко вязать. То подскочит и укусит, то отскочит, снова вяжет; муха мечется в тенетах, дергается и пищит. «А, проклятый кровопийца, — молвил старец, — для того ли ты проник в мою пещеру, чтобы убивать и здесь?» И уже занес он руку, чтобы сбросить паутину, пленницу от мук избавить, — но остановился вновь. «Без господнего веленья даже муха не погибнет; пауку, убийце злому, дар его от бога дан. Неужели же я вправе паука лишить той пищи, для которой положил он столько силы и труда?» И опять, кладя поклоны, начал ревностно молиться, но и сквозь молитву слышал муху; как дитя, она трепетала в паутине, и пищала, и молила. Сердце старца содрогалось, — но рука не поднялась.

VII

«До утра метался ветер, жалобно стонал в утесах, выло море и каменья грызло, яростно кроша. До утра жестокий холод душу леденил и тело, как на судбище последнем я дрожал и костенел. Я дрожал, в углу пещеры укрываясь, и тревогой был охвачен, и молитва замерла в моей душе. Видел я себя бессильным, нищим, жалким, одиноким, бесприютным сиротою, без семьи и без родии. Чудилось — земля застыла, вымерли все люди в мире, и один лишь я остался изнывать в горниле мук. Чудилось — сам бог там, в небе, мертв, и лишь диавол черный ныне властвует вселенной, и пирует, и ревет. И казался я пылинкой, столь презренной и ничтожной, что и бог, и черт, и люди позабыли про нее. Но теперь блеснуло солнце, скрылись демоны ночные, бешенство ветров утихло и повеяло теплом. И теплом согрето тело, и душа воскресла в теле, обрела, как прежде, бога и молитву обрела. Что же это за теснины; где мечта моя блуждает? Этого тепла частица в теле душу родила! Так удар огнива искру из кремня зовет наружу, искра ж — порождает пламя, жар и блеск, тепло и жизнь. Жар и жизнь, тепло, сиянье, где и смерть, и разрушенье, и рожденье, и бессмертье, — вот душа вселенной — бог. Капля лишь тепла и света, вспыхнув искрой, в мертвом теле пробуждает душу, — значит, без тепла в нем нет души. А в душе тепло рождает ясность, и восторг, и веру, — значит, без тепла ни веры, ни восторга нет в душе, Вера ж чудеса рождает, высшее рождает чудо — вера порождает бога, открывает нам его. Бог явился нам — о, чудо! Он являлся лишь при солнце, только в жарких, южных странах, в блеске молний и в огне. В реве вихря, в тьме полночи, в снежной буре и метели никому он не являлся. Значит, бог — тепло и свет! Но ведь бог — всему создатель, он творец тепла и света… Кто же лед и холод создал? Библия о том молчит. Да, тепло в бездушном теле возрождает душу снова, а в душе рождает веру, — высший плод той веры — бог… Так возможно ли помыслить, что сама душа, и вера, и сам бог — лишь порожденье этой капельки тепла? Мысль такая не грешна ли? Но ведь бог велит стремиться к правде… Ведь без воли бога мысль такая не придет!» Так боролся с мыслью старец, и молился, и томился, но былого просветленья он не мог уже вернуть. И рыдал он: «Для того ли я свою оставил келью, бросил скит укромный, чтобы здесь в сомненьях погибать?»