Скупая доброта

В твоих глазах я вижу вперемежку То нежность, то лукавую усмешку. Я слышу песнь в молчании твоем. В моей душе смешались свет и тени, И радости и горе – в вечной смене. Мы так близки и далеки вдвоем. Порой меня ты подвергаешь пыткам, Но, сжалившись, божественным напитком По капле мне даруешь доброту… Все, что даешь, ты отберешь, быть может, В твоем пиру мне сердце голод гложет - Как от него спасенье обрету? О моллика! О нежный цвет фальгуна! Твое вино – в дыханье ночи лунной. Тебе, скажи, не южный ветер друг? Богатством он наполнил лес пустынный И запахов незримой паутиной Окутал мир, простершийся вокруг. А я сейчас – как дуновенье стужи. Твержу мольбу, всегда одну и ту же. С сухих ветвей осыпалась листва. Мой взор туманят слезы, закипая; И доброта мне жертвует скупая Два-три цветка, раскрывшихся едва, Все то, о чем душа моя мечтала, Безжалостная буря разметала. Пускай навек останусь одинок - Рукой судьбы мне послана награда: Два-три цветка всего. Им сердце радо, Но мало их, чтобы сплести венок.

Деодар

Деодар, раздается твой голос в тиши, Мантрой жизни звучит он в безмолвье души. Эта жизнь в продолжение тысяч веков Не могла сокрушить каменистых оков, Где-то в мертвой твердыне таилась. В час, когда твоя жизнь зародилась, Торжество покоренного ею огня Приоткрыло страницу грядущего дня - Столкновений и войн бесконечный черед, Повседневную битву житейских забот. Разгорается страстный огонь бытия, И в груди извивается, будто змея, Этот жгучий язык разгоранья - Истерзавшие душу желанья. Неподвижен зеленый твой лик; И в покое своем ты велик. Что за роль ты играешь в театре времен? Кровью сердца живого внесен В величайшее действо твой образ нетленный. Жизнь и смерть – лицедеи на сцене вселенной, И бесстрашье в дороге, лишающей сил. Кто мог знать, что без устали ты возносил Стяг, отважно стремящийся в бой, Стяг, одетый красивой и нежной листвой? Кто мог знать, что впервые звучанью тех слов, За рожденье которых отдать я готов Жизнь свою, добывая их день изо дня,- В ветре прошлых веков научил ты меня, Одаряя безмолвною мантрою их, Что таится в шуршании веток твоих? Ты – владыка в короне зеленой, И к тебе обращаю поклоны.

В месяце ашшин

Небо сегодня так ясно и сине. Утро, как чампак в цвету, золотисто. В этом, быть может, последнем ашшине Сердце овеяно радостью чистой. В ветре трепещутся, плещутся листья. Грустно вздыхает цветок облетелый. В роще жасминовой – все голосистей - Птицы поют, отвлекая от дела. В пору такую осеннюю в сказке Юный царевич уходит из дома. Он отправляется, чуждый опаски, В путь неизведанный, в путь незнакомый. Передо мною мелькают виденья Мира, где небыль мешается с былью. Дали бескрайние светом и тенью Полный смятенья мой дух затопили. И говорю я: «О друг мой желанный! В путь отправляюсь, печалью объятый. Переплыву я моря-океаны, Клад отыщу в стороне тридевятой». Вот и весна, отодвинув засовы, В двери вошла – и ушла неприметно. Пусто в жилище моем – и на зовы Лишь откликается бокул приветно. С ясного неба, сияньем одеты, Мысли нисходят – лазурной тропою. «Друг мой, навеки потерянный, где ты? Час наступил – я иду за тобою».

Из книги «Чаща листьев»

(«ПОТРОПУТ»)

1936

* * * Неприкасаемые… Не дозволено им и молиться,- Священнослужитель у дверей – таких не допустит В дом божества. Бога ищет везде и повсюду находит их светлая, Простодушная вера: За оградами сел, В звездах небесных, В лесу, на цветущей прогалине, В глубокой печали Встреч и разлук, всех любимых и любящих… Не для отверженных общенье с божественным, Установленное, обусловленное, В четырех стенах, за наглухо замкнутой дверью. Не раз бывал я свидетелем Молений их одиноких При восходящем солнце, Над водами Падмы, готовой размыть не колеблясь Древние камни святилища. Видел: с виной бредут они, вослед за своим напевом, Ищут братьев по духу на пустынных путях. Я – поэт, я – их касты. Я – отверженный, мантры – не для меня. Тому, что несу божеству моему, Вход запретен в его тюрьму. Вот вышел из храма служитель бога, Ухмыляется мне: «Бога увидел?» А я в ответ: «Нет…» Удивляется: «Или не знаешь дороги?» «Нет…»