‹1937›

ТАГИР ХУРЮГСКИЙ

(1893–1958)

С лезгинского

СЛОВО О МАТЕРИ На свете нет прекрасней слова «мать». В ее любви, святой и беспредельной, Нам слышен голос песни колыбельной. Мне эта песня вспомнилась опять: «Спят сады и горы, Утро снится им. Скоро, очень скоро Станешь ты большим. Ясный месяц всходит, Баюшки-баю, Славным будь в народе, Смелым будь в бою». Мать первый шаг наш помнит. И живет Всегда за сыновей своих в тревоге. Ее пугают дальние дороги. По нашим жилам кровь ее течет. За матерей мы чарки пьем до дна. Честны и святы матери объятья. Война и мать — враждебные понятья: Мать — символ жизни, смерть несет война И родину мы матерью зовем За то, что нас, как мать, она растила Своим бессмертным стягом осенила, Сердца зажгла немеркнущим огнем.

‹1935›

ИЛЬЯС ДЖАНСУГУРОВ

(1894–1937)

С казахского

ПОМОЩЬ Ты, Москва, дала нам права. В наши степи пришла Москва И сказала: «Объединись! Пусть раскроется глубь земли — Чтоб руду добыть мы смогли. Новый путь, железный Турксиб, Разрезая степь, протянись!» Солнцем выжженная трава Доставалась бедным в удел, И голодный наш скот хирел, Кочевал в пустыне народ. Ты пришла, сказала, Москва: «Богатеев пускай сметет Справедливый народный гнев. Ты стоишь, народ-голова, У истока великих дел. Ты, народ, свободен и смел. Пусть растет весенний посев! Казахстан, родной, расцветай, К новой жизни смело шагай!» Это все сказала Москва. Друг, добро пожаловать к нам! Говорим от сердца слова Мы приехавшим к нам друзьям: Весь народ встречает тебя, Шлет Москве свой братский салам!

‹1930›

ВЕРА ЗВЯГИНЦЕВА

(1894–1972)

К ПОРТРЕТУ МАТЕРИ Вот предо мною портрет твой с лицом исхудалым. Мальчик сидит на руках у тебя годовалый. Сумрак предгрозья. Восьмидесятые годы. Первые поиски правды, добра и свободы. В комнатах низких до света дымят папиросы. Слухи о стачках. Студенткою русоволосой, Глядя задумчиво на облака заревые, Имя Ульянова ты услыхала впервые. Машенькой звали тебя. Называла б я мамой, Да не успела, — потух огонек не упрямый. Мне рассказали, как ты, озоруя, бывало, Так же вот с крыш леденцы голубые сбивала, Как ты читала стихи детворе на деревне, Как рисовала ты небо, пруды и деревья. Короток был твой часок небогатый девичий, Дальше — заботы, да горе, да чинный обычай. …Сколько могил на елецких, на курских кладбищах! Прыгают птицы по плитам, чирикают, свищут. Сколько осталось в шкатулках отчаянных писем! Что это здесь на подчаснике — слезы иль бисер? Розы из бисера — бедная женская слава; Дальше — январские проруби, петли, отрава… Часто, когда по асфальту я звонко шагаю, Память, как слезы, мне на душу вдруг набегает. Я вспоминаю товарищей — женщин погибших, Нашего воздуха ртом пересохшим не пивших, Душные спальни-бараки и труд непосильный. Свод каземата мне видится, сумрак могильный. Синие губы закушены… Окрик жандармов… Сестры! Земной вам поклон от сестер благодарных! …Ты умирала, заброшена, в горнице темной, Не в каземате, но в мира темнице огромной. В заросли трав я могилы твоей не нашла, Только метелку душицы к губам поднесла, Думая: если бы, если бы ты поглядела, Как нас волной подхватило высокое дело, Как, просыпаясь, я счастлива дружбой, работой, Как я волнуюсь одною с отчизной заботой. Небо над нами качается деревом звездным. Вместе б идти нам с тобой по равнинам морозным! Мы бы с тобою, наверно, товарками стали, Вместе бы мы «По военной дороге» певали. …Ты мне оставила старый некрасовский том. Слышу твой голос в напеве угрюмом, простом. Вот раздвигаются губы твои на портрете. Верно, ты знала на память «Крестьянские дети». Тени тихонько ложатся на впалые щеки. Спи, — я дышу за двоих нашим ветром высоким.

‹1940›

* * * Я пишу, как дышу. По-другому писать не умею. Поделиться спешу То восторгом, то болью своею. Я навряд ли права, Исповедуясь так перед всеми. Не нужней ли слова О делах, обгоняющих время? Что я все о своем? Я живу в этом мире огромном Не одна, не вдвоем, В уголке не скрываюсь укромном. Не такая пора, Чтобы жить лишь своею душою, Нужно кончик пера Окунуть в море жизни большое. Ну а все же, друзья, Может быть, этот грех мне простится; Ведь, по правде, и я Тоже этого века частица. Я, конечно, грешу, — Что судьба одного человека! Я пишу, как дышу. …Но дышу-то я воздухом века.