II

«И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит…»

В Михайловском мы пили молокои никого не хаяли при этом —тому, кто дружен хоть с одним поэтом,в такое, знаю, верить нелегко…Доили мы и бешеных коров.Но и опять – неповторимый случай —на дюжину собратии писучейхватило поллитровки будь здоров…А вот июньской ночи было мало.Густой туман клубился варенцом,над Савкиной горой и Маленцомлуна осоловелая вставалаи пялилась на наше торжество,как будто вопрошаючи: с чего?И ничего мы ей не объясняли,лишь за кормильца стопки подымалис хранителями памяти его…И что бы ни творили со страной,жива его поэзия в народе,пока ещё поэты под лунойв Михайловском ночами колобродят!

III

Над Соротью – высокая трава,и свежий ветер клонит дерева,и кажется: степные табунынесутся на литые валуны.И новая несчётная волнарождается упруга и вольнаи, подхватив стремительный набег,его бросает с берега на брег.Мгновение, биение плотвы —и вновь перетекание травы,а мерное движение водыпереправляет новые ряды…Недолго до ивановской зари.Рукою размахнутся косари,и этот нескончаемый полётотточенное лезвие прервёт.И станет одинокою водаи скакунов погонит в никуда —теперь они до будущей весныволнами пребывать обречены…Но кровное теченье трав и рексобою продолжает человек,когда, неясной жаждою влеком,её он утоляет молокоми плещется на белизну листка летучая живучая строка.

IV

Лазурь небес – оптический обман,чем выше – тем Вселенная черней…А в нашем, русском космосе – туман,причудливые выверты корней,часовня на горе, обетный крест,до берега тропинка через луг…И всё, что открывается окрест,окинешь враз, а вымолвишь – не вдруг.Поэзия, свобода – не мура ль,когда сердца и дни все холодней?Но стынешь, как японский самурайв саду перед безмолвием камней.Чего бумагу попусту марать,душевный жар пуская на распыл?Но по России каждый – космонавт,покуда благодати не пропил…И хочется открыться и вобрать,чтоб видеть после, будто наяву,озёрную распахнутую гладь,упругий ветер, гибкую траву,омытую рассеянным дождёмдорогу и запущенный погост,и этот несказанный окоём,и небо – высоченное, до звёзд…

V

«Нет, весь я не умру…»

В Михайловском тебя я не застал,Тригорское подавно опустело…Зализанный гранитный пьедесталприжал твое простреленное тело.Душа твоя, свободна и легка,покинула затисканное слово,и только бронза смотрит свысокав людское мельтешение Страстного…Но связь времён распалась не совсеми комом перегородила глотку:помилуй Бог – мне скоро тридцать семь!Ещё могу писать как одногодку.Уже могу, зарыв отца и мать,за долгими тяжёлыми снегамичерствеющей душою понимать,что пело в богохульном Вальсингаме.Уже я видел, скольких обожглабессмыслица бунтарского размахаи как невыносимо тяжелаузорчатая шапка Мономаха.И, глядя в эти спелые поля,я ведаю теперь, какая сила,какая вдохновенная земляФранцуза русским духом напоила!

VI

А места в сельце Михайловском – не сорные!Но восторженность людская недолга:ко всему привыкнуть можно – даже к Сороти,что петляет, завивает берега.Поживи, останься – трудником, не баловнем,и обыденными станут навсегдаколыханье древних елей Ганнибаловыхи молчанье Ганнибалова пруда,крики цапель над раскрытыми калитками,над осокой жавороночья молваи облепленная тёмными улиткаминедвижимая подводная листва.Помаши косой, лопатой или ломиком,прирасти к мужицким крепостным корням,и тебе обрыднут шалые паломники,что мотаются по здешним деревням.Им под шум ветвей и кваканье лягушкинона вечерней и на утренней заревсё мерещится тень Александра Пушкина.И ему покоя нет в монастыре…Ах, места в сельце Михайловском —бессонные…

VII

Возвращаться обычай плох —камни медленны, люди скоры.Но, когда мне позволит Бог,я вернусь на святые горы,и от времени отрешусь,тишиною лесной несомый,и склонюсь, и перекрещусьна Михайловскую часовню…И пойду не спеша, дыша,и до берегового краяраспахнётся опять душа,всю округу в себя вбирая.И прислушается дочь,оглушённая городами.И разгонят крылами дождьцапли серые над прудами…2000 г.