Она слышала, что пациентов с Гентингтоном арестовывали на улицах за публичное пьянство из-за их странной походки, движений да еще и споров с полицией. Они доказывали, что идут совершенно нормально. И сейчас с Марой происходило то же самое. Но вместо того, чтобы позориться перед полицией, она унизила дочь в присутствии толпы детей!

Началось ли это сегодня в школе, раздумывала она, или она уже давно странно ходит.

Внезапно ее накрыло: мальчик и его мама в магазине смотрели на нее немного странно, и не потому, что она обмочилась. Гарри практически выпрыгнул из машины и ринулся ей навстречу, когда увидел, как она двигается от двери авторемонтной мастерской, а продавщица в магазине одежды… Вот почему она тогда на нее уставилась! Мара столько раз отмахивалась от этих взглядов, думала — все из-за того, что она странно себя ведет. Она просто не признавала, что за ними кроется нечто большее.

Теперь она поняла, почему на нее все пялились! Всю неделю она ходила как пьяная. Только ее семья и друзья вели себя так, будто ничего не изменилось. Мара знала, что должна быть благодарна им за это, но взгляд и слова дочери заставляли ее чувствовать прямо противоположное.

— Прости, малыш, и маме тоже очень жаль, — сказал Том, — но это не ее вина. Помнишь, мы с мамой говорили тебе, что мама себя в последнее время плохо чувствует. Мы тебе рассказывали — у нее такая штука, называется Гентингтон, и именно поэтому она перестала ходить на работу. Поэтому раньше она была злая иногда, пока не начала принимать лекарства. Помнишь? Мы тебе говорили, что когда люди этим болеют, они ничего не могут с собой поделать. И болезнь заставляет их вести себя так, как нам может не нравиться, но мы не должны злиться, ведь это не они, это болезнь.

Супруги не особо вдавались в подробности, когда беседовали с Лакс о состоянии Мары. Логично, учитывая возраст девочки, что об особенностях таких пациентов компетентно ей должен сообщить социальных работник из клиники доктора Тири.

Но у них так не будет, решила Мара. У них не было секретов друг от друга. Нужно говорить все, как есть.

В их семье все части тела называют своими именами. А прошлым летом, когда Лакс, которой тогда было четыре, спросила маму: «А почему ты принимаешь эти таблетки каждое утро?», они прямо объяснили ей почему.

Против воли Мары Том от себя добавил раздел про понимание, про то, что не нужно расстраиваться, если мама падает, роняет вещи и прочее. Мара хотела, чтобы девочка могла свободно выражать свой гнев, раздражение по поводу поведения матери, если она действительно испытывает эти чувства. Держать эмоции в себе из-за какого-то обещания, данного отцу, противоречило взглядам Мары на воспитание.

Хорошо, что Тома не было сегодня в школе, подумала Мара, иначе Лакс была бы вынуждена проводить Мару на улицу, хотя девочка совсем не хотела этого.

Лакс кивнула:

— Я помню.

— Хорошо, — ответил Том, гладя ее по голове, — значит, ты помнишь, что не стоит злиться на маму, ведь произошедшее не ее вина, правда? — Лакс уставилась на свои колени. — Да, Лакшми? — переспросил Том строго, призывая согласиться.

Но девочка не шелохнулась, и Мара не винила ее за это.

Том не настаивал, лишь сидел тихо, позволяя поплакать у себя на коленях. Муж просто гладил ребенка по вздрагивающим плечам. Мара увидела, как на щеке мужа ходят желваки. Она закрыла рот рукой, чтобы удержать свой собственный всхлип, и отступила чуть назад, привалившись к стене, полотенца посыпались из рук.

Мара провела часы в тревожных раздумьях: вдруг однажды ее состояние поставит дочь в неловкое положение? Вдруг мужу придется справляться с ее симптомами, а помочь справиться Лакс окажется слишком трудным для него?

Но ни разу в течение этих долгих часов она не подумала и даже близко не подошла к осознанию того, что сама почувствует, если такое действительно произойдет.

Она услышала голос Лакс, громкий и жесткий:

— Папочка, я не хочу, чтобы она приходила в школу!

Мара на секунду ощутила прилив гордости за дочь и ее способность выразить свои эмоции вопреки приказу отца, но ее сердце рвалось на части.

Она чувствовала боль в голосе дочери, могла представить, как ее тоненькое личико скривилось оттого, что она ослушалась отца, и оттого, что сказала о матери.

— Я не хочу, чтобы она стояла на улице, ожидая меня, и на крыльце тоже! Я не хочу, чтобы над ней смеялись дети! И надо мной тоже!

— Так, подожди минутку! — сказал Том. — Я не хочу слышать…

— Я хочу, чтобы она оставалась дома всегда! И никогда не выходила!

Мара оперлась о стену. Было больно думать, что Лакс придется скрывать свои настоящие чувства по поводу болезни матери, но слышать, как она их выражает, было во сто крат больнее.

Текущая горячая боль заполнила Мару с головы до пят, царапала ее изнутри, окутывала кости, пронзала кожу.

А потом она почувствовала пустоту.

Ее ноги подкашивались, она заставила плечи развернуться, тело выпрямиться. Глубоко и медленно вдыхая, она умоляла свое тело не подвести ее в этот раз.

— Ну, будет, будет, — приговаривал Том, а потом сказал еще что-то, тише и нежнее.

— Ты не понимаешь меня, папочка! — Мара опять услышала детский голос, Том ответил, снова тихо и нежно.

Мара уже не слышала ни Лакс, ни Тома, до нее только доносилось его тихое бормотание, ее громкие протесты, пока их голоса не слились в один:

«Том и Лакс едут в тишине в машине. Она угрюмая, он заставляет себя игнорировать ее. Они паркуются, заходят в здание, регистрируются. Лакс закрывает уши из-за гудков сирены и хлопающих дверей. Эти отвратительные раздражающие звуки, она росла, презирая их. Они идут до конца коридора, в общую комнату. Медсестры называют это гостиной, ну да ладно, думает Лакс, кого они пытаются обмануть?

Мара сидит у окна, смотрит в него, но ничего не видит. Старое, изношенное одеяло наброшено на колени, хотя на улице жара.

Лакс бледнеет. От запаха в комнате ее тошнит. Но она выучила — если жалуется, то после обеда ее ждет наказание, запрет выходить из комнаты. Когда папа не смотрит, она зажимает нос руками.

Том подходит к Маре, нежно берет за руку и целует в макушку. Волосы жены безжизненно свисают — непричесанные, грязные, сухие. Он игнорирует это и все равно целует ее.

Зрелище того, как отец прикасается к голове матери, вызывает у Лакс позыв к рвоте. Она аккуратно и беззвучно подавляет его. Падает на стул, скрещивает руки на груди и надувает губы. Она не хочет быть здесь! Она хочет сидеть в Интернете, в телефоне, переписываться с друзьями. Черт побери, даже делать домашнее задание намного лучше, чем эти визиты.

Какой толк от этой женщины? Она уже попрощалась мысленно со своей матерью. С той матерью, которая у нее когда-то была. Мать, которая читала ей, катала на качелях, каждый день в пакет с обедом добавляла маленькую записку «Я всегда буду любить тебя. Мама». Та мама, на которую она равнялась, хвасталась перед друзьями. Была рада видеть каждый день, когда автобус привозил ее домой.

Она смотрит на профиль отца, склонившегося к матери, и с отвращением отворачивается. А ведь он был так красив! Так полон жизни! Теперь он поседел. Лицо вытянулось! Даже голубизна глаз выцвела, она и не знала, что такое возможно! Но могла поклясться, что это правда! В складках губ навсегда застыло страдание.

И только здесь он заставляет свои губы растягиваться в улыбке и притворяется, будто для него лучше этого места нет ничего на свете. И нет ничего, чтобы он предпочел разговорам с безумной женщиной, которая его даже не слушает и не может понять, что он говорит!

Раньше она восхищалась отцом из-за этого! Из-за его преданности! Привязанности!

Теперь она считает его жалким!

Она ненавидит себя за то, что так думает о нем, и ненавидит себя за то, что так думает о матери. Но что ей думать? Она хочет жить! И хочет иметь отца, у которого не выцвели глаза!