У господ на ёлке*

Помню – господи, прости! Как давно все было! – Парень лет пяти-шести, Я попал под мыло. Мать с утра меня скребла, Плача втихомолку, А под вечер повела «К господам на елку». По снежку на черный ход Пробрались искусно. В теплой кухне у господ Пахнет очень вкусно. Тетка Фекла у плиты На хозяев злится: «Дали к празднику, скоты, Три аршина ситца! Обносилась, что мешок: Ни к гостям, ни к храму. Груне дали фартушок – Не прикроешь сраму!» Груня фыркнула в ладонь, Фартушком тряхнула. «Ну, и девка же: огонь! – Тетушка вздохнула. – Все гульба нейдет с ума, Нагуляет лихо! Ой, никак, идет „сама“!» В кухне стало тихо. Мать рукою провела У меня под носом. В кухню барыня вошла, – К матери с вопросом: «Здравствуй, Катя! Ты – с сынком? Муж, чай, рад получке?» В спину мать меня пинком: «Приложися к ручке!» Сзади шум. Бегут, кричат: «В кухне – мужичонок!» Эвон сколько их, барчат: Мальчиков, девчонок! «Позовем его за стол!» «Что ты, что ты, Пелка!» Я за материн подол Уцепился крепко. Запросившися домой, Задал реву сразу. «Дём, нишкни! Дурак прямой, То ль попорчен сглазу». Кто-то тут успел принесть Пряник и игрушку: «Это пряник. Можно есть». «На, бери хлопушку». «Вот – растите дикарей: Не проронит слова!.. Дети, в залу! Марш скорей!» В кухне тихо снова. Фекла злится: «Каково? Дали тож… гостинца!.. На мальца глядят как: во! Словно из зверинца!» Груня шепчет: «Дём, а Дём! Напечем-наварим. Завтра с Феклой – жди – придем. То-то уж задарим!» Попрощалась и – домой. Дома – пахнет водкой. Два отца – чужой и мой – Пьют за загородкой. Спать мешает до утра Пьяное соседства. * * * Незабвенная пора, Золотое детство!

Кто защищается*

Защищайте Учредительное собрание!

Буржуазный вопль. Защита? Чья? Кого? Откуда ждать похода?    Народной воле кто указ?    Она сама! Но каждый раз Ей указать пути хотят, враги народа!    «Иди туда!» – «Иди сюда!» * * * Чьи исступленные мы всюду слышим вопли? Кто «защищается»? Не барин ли? Не поп ли? Кого хотят надуть все эти господа?    Какое нужно им «Собранье»?    На что надеются они?    И чьих «священных прав попранье»    Их огорчает в наши дни? * * * «Мир, воля и земля!» Но чьей минувшей властью Народ был ввергнут в страшный бой? Кто заграждал пути народу к воле, к счастью? Кто барски помыкал его лихой судьбой? Кто лучшие себе отмежевал угодья? Кто села изнурял и нищи л города? Куда ж девалися все эти «благородья»?       Куда?! Все тут они, гляди: прикрывшись новой шкурой, Свободолюбцы на словах,    В борьбе с рабочей диктатурой    Вопят о «попранных правах»!!

Предостережение*

Как хочется забыть недавний наш позор – «Дни царские», когда, преступный теша взор    Венчанного короной идиота, По полю Mapсову шла «гвардии пехота», Толпились вкруг царя вельможи-подлецы,    И зычно, голосом пропойным    Горланил царь колоннам стройным:    «Зда-ро-ва, ма-лад-цы!!» Пред рожей выродка, безмозглого кретина, Зло помыкавшего народною судьбой, В шинелях серых шла под барабанный бой    «Святая серая скотина»[2]. По «рюмке водки» ей дарили палачи,    Несли рублевые «гостинцы». – Ура, Семеновцы! – Спасибо, Москвичи,    Преображении и Волынцы! – Мундиры разные и разные полки. И вышибло совсем из царского понятья,    Что, различаясь «формой платья», Полки – единая трудящаяся братья,    «Одной деревни мужики». Что от родной сохи оторванный бедняга Не краскою петлиц свою окрасит цель, –  – Что мужику мила не серая шинель,       А серая сермяга. Собаке – цепь, волу – ярмо, коню – узда! Вот серая шинель была чем для солдата.    Шинели серой путь туда, Куда ушло все то, чему уж нет возврата. Не разные полки, а всенародный полк, Ты обмануть себя не дашь в огне и в буре, И не допустишь ты, чтоб злой твой враг, как волк, Пролез к тебе в поддельной шкуре. Не верь отравленным листкам клеветников,    Не верь словам лукавой лести. Сквозь нежные слова ты слышишь звон оков И шил змеиный тех, кто жаждет страшной мести? Не вычерпать зараз сплошного моря зла, Мир, воля и земля – их не получишь даром; Наследья тяжкого проклятого узла    Не рассечешь одним ударом;    Еще не срыты до конца – Работа рабских рук – темницы нашей стены. Но торжества залог – в отважности бойца. И пусть запомнят те, чьи робкие сердца    Отравит яд врага-льстеца,    Что робость их – сестра измены! вернутьсявернутьсявернутьсявернуться

2

Так величали прежде преданных им солдат царь и его прислужники.