Звезды вечной славы*

В честь победителей и мастеров войны    От имени родной страны, Всех городов ее и самой дальней хаты, По всей Москве гремят и вдаль разнесены    Салюта мощные раскаты, И звездной россыпью, распространяя свет, В ночную синь небес взвились огни ракет. Незабываемо-волшебная минута Сменяется другой. И пушки уж молчат, Но в сердце музыкой победною звучат    Раскаты гордого салюта! Уж нет огней ракет, но синий небосвод Весь в звездной россыпи; бессмертно-величавы, Свершают звезды в нем свой лучезарный ход – И сердцем чувствует восторженный народ:    То – звезды вечной нашей славы!

Наши дети*

Повесть[2] Гремели пушки за горой. Служа в депо «Орел второй», Отец в тот день, такой угарный, Был в рейсе: вел состав товарный. Да, машинист он был – герой. Осталися под немчурою Мать с Таней, младшей их сестрою, И вот они – два огольца, Два разудалых молодца. Спастись Володе и Сереже С Танюшей было б можно тоже, Но как больную мать спасти? Мальцы – взялась где сила! Чудо! – Ее пытались унести, Но шибко сделалось ей худо. Туда, сюда… А немчура Уже галдела у двора. Семья забилась в темный угол. Но от немецких серых пугал Сначала было полбеды: Рвалися немцы до еды – Уж до чего же жрать здоровы! Семья лишилася коровы, И боровка, и кур. Ну что ж! На то и немцы. Дело ясно. Лишь покосись – они за нож. С такими в спор вступать опасно, – Фронт от Орла ушел вперед, В Орел явились немцы-бесы С особым прозвищем – «эсэсы», Тут до людей дошел черед: Повсюду обыски, облавы, Людей хватали для расправы; Кто попадал в немецкий ад, Не возвращался уж назад. В семье Сереже и Володе Пришлось быть набольшими вроде И хлопотать насчет еды, Ходить в тайник на огороде Так, чтоб не выдали следы. В ту зиму был жестокий холод. На рынок – в довершенье бед – Привоза не было. «Обед» И «хлеб» – сменило слово «голод». Людей пошло вовсю косить. Всплошную семьи вымирали. Покойников не убирали: Их было некому носить. Семья Володи и Сережи До лета все же дожила. Денечки летние погожи, В избытке света и тепла, Да и с едою тож поправка. Хоть не заменит хлеба травка, Голодным вкусен всякий злак. Перебивались кое-как. За летом осень вновь сырая, За нею вслед зима. Вторая. Свалил и мать и Таню мор. Немецкий ставленник, квартальный, Фрол Сукин, пьяница и вор, Гад безобразный и нахальный, Ввалился с руганью во двор, Пристал к Володе и Сереже: «Больных скрывать! Вы это что же, Пошли на это, знать хочу, С ума большого или сдуру! Сейчас же марш в комендатуру, Объявку сделайте врачу!» Врач дал лекарство без отказу: «Вот капли. Свалит всю заразу» От этих капель – верно! Да' – Мать с Танечкой заснули сразу, Заснули сразу – навсегда! Отраву матери и Тане Дал врач. Каких еще улик! Ведь немцы знали всё заране: Пришел в предутреннем тумане К воротам крытый грузовик. В него забросили два трупа, А домик – ладный, не халупа – Был подожжен. Сгорел дотла. Сгорело их гнездо родное, Осталося сироток двое И без семьи и без угла. Пришлося – в зимнюю-то пору! – На огороде лезть им в нору (Картошка, благо, в ней была). Там и ютились до тепла. Пошли меж тем у нас на фронте Великолепные дела. Ярились немцы: их не троньте, Не отдадут назад Орла! Шли их полки на фронт и роты. Но уж в Орле огонь лизал Столбы немецкие. Вокзал Громили наши самолеты. Повеселел в Орле народ: «Слышь, наша сила верх берет!» Пустились немцы в эту пору Хватать орловцев без разбору. Людей ловили день и ночь, Чтоб их в Германию волочь. Пришлось Сереже и Володе Сидеть все время в огороде, Не вылезая из норы, Густой покрывшейся крапивой. Но тут их, выпялив шары, Накрыл квартальный шелудивый: «Хе-хе! Укрылись от жары! Ну, вылезайте, комары!» Мальцы подумали: «Пропали!» Так на вокзал они попали, Где пред погрузкою в вагон Загнали их в людской загон. В загоне уймища народу, Все, как опущенные в воду, У всех, видать, на сердце лед. «Сбежать! – вздохнул Володя. – Дудки! Забор. Сторожевые будки. У каждой будки пулемет». Всполох был ночью. Две сестры ли, То ль две подружки – раз и раз! – Себе ножами жилы вскрыли. «Жаль, нету ножичка у нас!» Мальцам хотелось сделать то же, Но передумали. «Не гоже! Дрожит немецкий гарнизон, Уж наши близятся, похоже, Так умирать какой резон! Устроить с жизнью-то разлуку Всегда успеется».             «Ай-ай!» – Горел костер, и невзначай Ожег себе Сережа руку. Тут повели два брата речь: «А ведь не плохо б руку сжечь. У немцев на здоровых виды. На кой им леший инвалиды!» «Давай сожжем. Прямой резон!» А подходил уж эшелон. Девиц два брата торопили, Костер плотней бы обступили. Ручонку, как кувшин гончар, Володя первый сунул в жар, Шипя, растрескалася кожа. Но, изо всех крепяся сил, Губу Володя закусил, Успев сказать: «Терплю, Сережа. Я маме с Таней подносил Рукою этою отраву. Казню теперь ее по праву!» Володя муку превозмог, В костре с минуту руку жег, Не вынимал ее оттуда, Пока ему не стало худо. Очнувшись, носом потянул: «Запахло жареным. Забавно!» На брата ласково взглянул: Сережа был испуган явно, Едва ворочал языком: «Володя… ты… – И тихо хныкнул. – Володя, ты меня… силком… И рот зажми… чтоб я не крикнул». «Силком. И рот тебе зажми. Я ж однорукий, в толк возьми. Девицы, может, вы… Готовы: Разрюмились! Годны на что вы! Хотите всполошить народ, Завывши всеми голосами! Ложись, Сережа… Мы уж сами…» Володя, в ход пустив живот, Зажал собой Сереже рот И придержал его ручонку. Потом хвалил его: «Ну вот! А то… изобразил девчонку!» Перед погрузкой в эшелон Явился офицер в загон Уродство мальчиков приметя, Сказал: «Зашем нам эта детя!» И приказал: «К шертям их! Вон!» Два мальчика, родных два брата, Лежат в палатке медсанбата. При возвращении Орла Их наша часть подобрала. Они и в ласке и в привете. О них прописано в газете По чистой правде, без прикрас. Ну, есть ли где еще на свете Такие дети как у нас! вернутьсявернутьсявернуться

2

В повести рассказывается о фактах, имевших место в г. Орле.