‹1969›

ЗОЛОТАЯ РЫБКА Едва от рожденья — попала она в тот грязный, заиленный хауз, и крошки ловила, и илом со дна играла, и в нем задыхалась. И все, что на свете ей видеть пришлось, — лишь хауз, да палые листья разросшихся талов, да небо, насквозь прошитое веткою лысой. Лишь хауз заброшенный с грязной водой, с листвой полусгнившей да илом… И горько, что рыбке моей золотой вот это — и кажется миром.

‹1968›

ЯАН КАПЛИНСКИ{225}

(Род. в 1941 г.)

С эстонского

ПЕСНЯ О ЖИЗНИ И СМЕРТИ 1 Для тех, кто зарабатывает деньги, и тех, кто зарабатывает славу, и тех, кто зарабатывает женщин, я умер. Для тех, кто в чтении находит только скуку, и тех, кто истину находит только в книгах, и тех, кто пользы не находит в песне, и тех, кто выгоду в стихах находит, я умер. Для тех, кто голосит о торжестве сознанья, и тех, кто шамкает о смерти интеллекта, и тех, кто превозносит чистый разум, и тех, кто никогда не произнес: «Я не разумен», — я умер. Я умер. Но как же тогда продолжаю любить потемневшую роспись, скульптуры ольмеков и римлян, полотна японцев и эстов? Любить всех, оставивших в камне и в глине, в немеркнущих красках глаза свои, руки и кровь? 2 Я знаю: на тяжелой, влажной пашне, на трещинах камней, на стоптанной дороге, хранящей след животных и людей, я оживаю. В лиловой тишине, когда сзывают стадо, в рассветном беге розовых коней, в смоленых желваках натруженных уключин, держа весло, лопату и перо, я оживаю. Когда учусь у пахарей и формул стремиться к точности, и у ночных костров учусь добру, и открываю в песне или картине слепок чьих-то рук, я чувствую: не всякий смертный умер, и я живу и мыслю вместе с ним. Бессмертные, мы молча размышляем о зарослях дождей и перелетах птиц, о радующей тяжести пшеницы, об узловатой речи рыбаков и пенящемся говоре южанок, о плитах Тоомпеа и валунах Байкала, о тех, кто был, кто есть, и тех, кто будет. И в смене смерти, роста и рожденья я чувствую. Я знаю. Я живу.

‹1964›

ЮРИЙ КУЗНЕЦОВ{226}

(Род. в 1941 г.)

ОТЦУ Что на могиле мне твоей сказать? Что не имел ты права умирать? Оставил нас одних на целом свете, Взгляни на мать — она сплошной рубец. Такая рана видит даже ветер, На эту боль нет старости, отец! На вдовьем ложе, памятью скорбя, Она детей просила у тебя. Подобно вспышкам на далеких тучах, Дарила миру призраков летучих: Сестер и братьев, выросших в мозгу… Кому об этом рассказать смогу? Мне у могилы не просить участья. Чего мне ждать?… Летит за годом год. — Отец! — кричу. — Ты не принес нам счастья!.. — Мать в ужасе мне закрывает рот. ГИМНАСТЕРКА Солдат оставил тишине Жену и малого ребенка И отличился на войне… Как известила похоронка. Зачем напрасные слова И утешение пустое? Она вдова, она вдова… Отдайте женщине земное! И командиры на войне Такие письма получали: «Хоть что-нибудь верните мне…» И гимнастерку ей прислали. Она вдыхала дым живой, К угрюмым складкам прижималась, Она опять была женой, Как часто это повторялось! Годами снился этот дым, Она дышала этим дымом — И ядовитым, и родным, Уже почти неуловимым… …Хозяйка юная вошла. Пока старуха вспоминала, Углы от пыли обмела И — гимнастерку постирала.

ЛОИК ШЕРАЛИ{227}

(Род. в 1941 г.)

С таджикского

ПЕСНЯ ТРУДУ Что же ты ищешь в поле, склонив молодое лицо? Юность, надежду или щепотку соли? Или же ты потеряла свое золотое кольцо и ищешь под каждым кусточком в хлопковом поле? Среди воды и глины, жары и глины каждое утро я вижу тебя, каждый вечер я вижу тебя — запястья твои, и локти твои, и спину среди воды и глины, жары и глины. Только не вижу твою высокую грудь в хлопковом поле, молочном, как Млечный Путь, — ты нагибаешь стан свой к каждой коробочке, в каждой коробочке хлопка — по ясной звездочке. Ты собираешь в подол свой звезды цвета зимы, не с купола неба ты их собираешь — с земли. Я вижу тебя, и я позабыть не смогу, как ярко-зеленому шарообразному кураку с утра дотемна ты приносишь земные поклоны, чтоб белые звезды не жили в зеленом полоне. И так ты в ладони берешь этот шар курака, что кажется, землю саму ты нянчишь в ладони. А солнце Востока из своего далека так накаляет поле, как наковальню кузнец, — и ты, как железка в печи, как лепешка в печи, наконец, и словно тлеющий уголь твоя щека. Зимою лицо твое тоже светлого цвета — ты не темней, чем красавицы Душанбе, но лето, душное лето, кирпичное лето обычно кирпичный цвет кожи приносит тебе. Губы твои — шершавые, руки твои — усталые, но силы, ушедшие силы, ищут только в земле. И чтоб описать красоту твою средь белого хлопка и солнца алого, нету пера на моем столе, нету пера на столе! Бороздки каналов между рядами саженцев по-праздничному заплетенными, твоими косичками кажутся, а если сверканию хлопка сравнение есть — то это только твоя пресветлая честь! И, на мгновенье презрев свой письменный стол, одно лишь могу говорить тебе в этот вечер: Земля — твой престол, Земля — твой вечный престол, единственный трон, который незыблем и вечен… О ты, чья красота подымает землю, о ты, чья красота украшает землю, о таджичка, избравшая вечный трон, научи ты меня обычаю земле отдавать поклон, чтобы белый мой стих мог быть с белым хлопком сравним или, подобно тебе, постоянно был связан с ним. вернутьсявернутьсявернуться