* * * Ты — звездою… А я — кленом… Ты — звездою… Ах, когда бы и осталось так в веках! И ходил бы между небом и землею Белый ветер в самодельных сапогах. А девчата из проектных институтов Эти клены ставят в профиль и анфас. Подровняют их, подпилят и подкрутят, Как-никак, а есть порядок и… асфальт. Все замерят, предусмотрят все детали, Запланируют положенный газон, Чтоб вдоль улицы колоннами шагали, Чтоб не лезли, где не надо, на рожон. А мы яростные песни в жизни пели, И любили, и страдали от обид, И детей своих сажали на пропеллер, И срывались с предначертанных орбит. Не печалься, дорогая! С небосклона Ты склоняйся надо мною иногда… Ты — звездою… А я — кленом… Будут клены! Только б ты не угасала, как звезда… БЕЛАЯ МЕЛОДИЯ Глянул: белые лилии, Белоснежные линии — Я во сне? Серебристою ниткою Дали белые вытканы — Выпал снег. Тихо бродит безмолвие, Дышит снегом приволье, Дышит негой приволье, Дышит вечностью даль. Небо — выгнутым зеркалом, Звезды — льдинками звенькают, «Дзииь-дзинь» — тоненько звенькают, Как на люстре хрусталь. Я один. Только след на снегу. Только тени белесые бегают По библейской нетронутой белости, Только иней смеется и ластится, И к плечу прикасается лапкою… Кто плечо мое трогает ласково? Озираюсь — лишь тени вокруг. Только тень белой белкою бегает. Скок на ветку серебряно-белую, Вверх и вниз, Вверх и вниз, Скок да скок… Ветка с веткой. А я одинок. Белый ветер в сугробах нетронутых Строит замок для фей зачарованных. Они кружатся призрачно-белые, И танцуешь ты празднично-белая Подарила мне взгляд с белой лоджии, И застыл я, навек завороженный… Белый замок уплыл белым облаком, Лишь осталась мелодия отзвуком. Кружит снежною вьюжною ночью… Белым-белая… Как одиночество…

ВЛАДИМИР САНГИ{199}

(Род. в 1935 г.)

С нивхского

* * * Я северянин. Нивх. Мне колыбель — метели, С рожденья я на «ты» С бураном и тайгой. И где бы ни был я — Везде мне снятся ели, И, словно предков зов, Я слышу ветра вой. Конечно, Есть края, Где вся земля — ручная. Конечно, Есть края, Где зреет виноград. Но там — я только гость, Там по тебе скучаю, О край суровый мой. Я новой встрече рад. И я иду туда, Где кочевали деды. Я пью истоки рек, И радуюсь я вновь, Когда один в кустах Иду медвежьим следом И слышу, как во мне Опять играет кровь. Угрюмая тайга Меня встречает нежно, А реки резво мчат, Играючи, звеня. Да разве есть края Под солнцем иль под снегом, Чтоб звали так меня, Как ты, моя земля!

‹1959–1963›

МАЙРАМКАН АБЫЛКАСЫМОВА{200}

(Род. в 1936 г.)

С киргизского

* * * Аил мой милый… Дикая природа. Не новый дом от гор невдалеке, мой добрый дом, хранящий сказки рода, где дым над крышей в сладком завитке, где можно от восхода до захода играть на камышовом чердаке… Летела юность, как сплошная шалость, рвала цветы и припадала к ним, как будто это к матери прижалось дитя — и стало с матерью одним… Босая юность… Мы к тебе не жалость, а зависть удивленную храним. В горах росла я. Эти склоны — голы, те — в зелени дымящейся, как шерсть… Люблю высокогорные просторы. Вы, горы, словно жизнь, а в жизни есть пустые склоны, что не красят горы, и все, чего в родных горах не счесть… Но юным днем, голубизной сиявшим, в хрустальность и прозрачность первых слов война вломилась самолетом вражьим, шипеньем бомб над сказкой тихих снов, над Ала-Тоо, над знакомым кряжем, над родиной — основою основ. А мама умерла. Ушла так рано. Другим мои капризы не нужны… Жить без нее так страшно и так странно. Но мама — это где-то до войны. А у меня — зеленая поляна да там речонка в полторы волны… Как горько надо мной склонились ивы, как горько отвечало эхо скал, как будто голосок его пугливый со мною вместе мать мою искал… А шквал трепал кустов прибрежных гривы, седые ивы за косы таскал… Спросите, как я выросла без мамы. Я расскажу, как ласковы арчи и как лучи рассвета горячи, как скалы научили быть упрямой, как горы говорили мне: «Молчи! Не унывай. Ходи легко и прямо…» И молодость любви была полна, не важно, что была она сурова, что обожгла великая война все камышинки у родного крова, любила так, что умереть она была готова — и воскреснуть снова! Я вспоминаю это все не часто, задевши память кончиком пера… А дни идут, а годы мчатся, мчатся, и вот все чаще — эти вечера, когда, нахлынув, сердце рвет на части та славная и трудная пора… вернутьсявернуться