Историки подразделяют прошлое на эпохи, годы и события, как мысль делит мир на группы, индивидуумов и вещи, но история, как и природа, знает только непрерывность среди перемен: historia non facit saltum — история скачков не совершает. Эллинистическая Греция не почувствовала в смерти Александра «конца эпохи»; она видела в нем начало «нового» времени, скорее символ исполненной сил молодости, чем движущую силу упадка; она была уверена в том, что достигла пика своей зрелости и что ее вожди столь же величественны, как любые вожди прошлого, не считая самого молодого царя,[2096] сравнения с которым не выдержал бы никто. Во многих смыслах она была права. Греческая цивилизация не умерла вместе с греческой свободой; напротив, она завоевала новые страны и распространилась в трех направлениях после того, как образование огромных империй устранило политические преграды на пути колонизации и торговли. По-прежнему предприимчивые и проворные греки сотнями тысяч двинулись в Азию и Египет, Эпир и Македонию; вновь расцвела Иония, и к тому же эллинская кровь, язык и культура проникли в глубину Малой Азии, в Финикию и Палестину, затопили Сирию и Вавилонию, пересекли Евфрат и Тигр и достигли Бактрии и Индии. Никогда еще греческий дух не проявлял такого пыла и отваги; никогда еще греческая словесность и искусство не одерживали такой внушительной победы.

Возможно, именно поэтому историки любят оканчивать свои истории Греции смертью Александра; после него размах и сложность греческого мира делают затруднительной любую цельную картину или последовательное повествование. В этом мире были не только три крупные монархии — Македония, держава Селевкидов и Египет; в нем существовали сотни греческих городов-государств, пользовавшихся самой разной степенью независимости, создавались всевозможные объединения и союзы, полугреческие государства пустили корни в Эпире, Иудее, Пергаме, Византии, Вифинии, Каппадокии, Галатии, Бактрии, а на западе лежали греческая Италия и Сицилия, раздираемые на части стареющим Карфагеном и юным Римом. Язык, коммуникация, обычаи и вера связывали неустойчивую державу Александра слишком слабо, чтобы его пережить. После себя он оставил не одну, но несколько сильных личностей, и никто из них не довольствовался меньшим, чем верховная власть. Размеры и многообразие нового царства делали невозможной всякую мысль о демократии; в понимании греков, самоуправление предполагало существование города-государства, чьи граждане могут периодически собираться на общую сходку; а кроме того, разве философы демократических Афин не поносили демократию как торжество невежества, зависти и хаоса? Преемники Александра — которых греки назвали диадохами — были македонскими полководцами, издавна привыкшими к власти меча; если не считать того, что время от времени они советовались со своими помощниками, мысль о демократии никогда не приходила им в голову. После нескольких второстепенных вооруженных столкновений, в которых отсеялись слабейшие претенденты, они поделили империю на пять частей (321): Антипатр взял Македонию и Грецию, Лисимах — Фракию, Антигон — Малую Азию, Селевк — Вавилонию, а Птолемей — Египет. Они не затруднили себя созывом съезда греческих государств для утверждения раздела. С этого момента — если не считать нескольких судорожных интерлюдий в Греции и аристократической республики в Риме — вплоть до Французской революции Европой правила монархия.

Фундаментальный принцип демократии — свобода, которая чревата хаосом; фундаментальный принцип монархии — сила, которая чревата тиранией, революцией и войной. От Филиппа до Персея, от Херонеи до Пидны (338–168) внешние и гражданские войны городов-государств дополнялись внешними и внутренними войнами царств, ибо искушение властью вовлекало сотни полководцев в борьбу за престолы. В эллинистической Греции насилие было столь же популярно, а кондотьеры столь же многочисленны и блестящи, как в ренессансной Италии. Когда умер Антипатр, Афины восстали вновь, казнив престарелого Фокиона, который правил со всей возможной справедливостью от имени Антипатра. Сын Антипатра Кассандр вернул город Македонии (318), распространил избирательное право на обладателей тысячи драхм и назначил афинским правителем философа, ученого и дилетанта Деметрия Фалерского, который подарил городу десятилетие преуспеяния и мира. Между тем Антигон I (Одноглазый) возмечтал поставить всю Александрову империю под присмотр своего единственного глаза; при Ипсе (301) он потерпел поражение от коалиции своих противников и уступил Малую Азию Селевку I. Его сын Деметрий Полиоркет (Покоритель Городов) освободил Грецию из-под власти Македонии, подарил еще двенадцать лет афинской демократии, благодарным городом был гостеприимно размещен в Парфеноне, поселился там с гетерами, своими любовными ухаживаниями довел до отчаяния нескольких молодых людей[2097][2098], одержал блестящую морскую победу над Птолемеем I у Кипра (308), с помощью новых осадных орудий шесть лет осаждал Родос, но — безуспешно, сделался царем Македонии, покончил с афинской свободой, направив в город свой гарнизон, без конца воевал, был поражен и пленен Селевком и умер, напившись.

Четыре года спустя (279), воспользовавшись смутой, вызванной борьбой за власть в восточном Средиземноморье, орда кельтов, или галлов, под предводительством Бренна[2099] спустилась через Македонию в Грецию. Бренн, говорит Павсаний, «обратил внимание на ослабленность Греции, несметные богатства ее городов, обетные приношения в храмах, груды серебра и золота»[2100]. Одновременно с этим в Македонии разразилось восстание, во главе которого стоял Аполлодор; к нему примкнула часть войска, которая помогала разгневанной бедноте периодически потрошить богатых. Галлам, которых, вне всяких сомнений, вел грек, тайными проходами удалось обойти Фермопилы, после чего они принялись грабить и убивать без разбора и подступили к богатому храму в Дельфах. Отброшенный оттуда греческим отрядом и бурей, которая в глазах греков была ниспослана Аполлоном для спасения своего святилища, Бренн отступил и от стыда покончил с собой. Уцелевшие галлы переправились в Малую Азию. «Они вырезали всех мужчин, — пишет Павсаний, — …избивая и стариков, и младенцев у груди их матерей; у тех из них, которые, питаясь материнским молоком, были жирнее и нежнее, галаты, убив, пили кровь и поедали их мясо. Женщины и взрослые девушки, оказавшиеся предусмотрительными, как только город был взят, успели сами себя убить; тех же, которые еще уцелели, кельты подвергли всевозможным надругательствам со страшными насилиями… Те женщины, которым удавалось овладеть мечом галатов, сами на себя накладывали руки; другим же в скором времени суждено было погибнуть от голода и отсутствия сна, так как варвары тут же открыто, передавая друг Другу, насиловали их и употребляли только что испустивших дух и даже ставших холодными трупами»[2101][2102].

Пережив годы такого опустошения, азиатские греки откупились от захватчиков и уговорили их удалиться в Северную Фригию (область, заселенная кельтами, стала называться Галатией), Фракию и на Балканы. При жизни двух поколений галлы взимали налог на страх с Селевка I и греческих городов азиатского и причерноморского побережья; один Византий выплачивал им 240 000 долларов в год[2103][2104]. Как в третьем веке нашей эры императорам и военачальникам Рима приходилось отражать беспрестанные набеги варваров, так в третьем веке до нашей эры цари и военачальники Пергама, державы Селевкидов и Македонии затрачивали немало средств и усилий, чтобы отразить накатывающиеся одна за одной волны кельтского нашествия. Всю свою историю античная цивилизация была узким островком в море варварства, то и дело угрожавшего ее затопить. В прежние времена стоическое мужество поддерживающих постоянную боеготовность граждан предотвращало эту опасность, но стоицизм умирал в Греции в ту самую эпоху, которая разработала его классическую формулировку и подарила ему имя.

Сын Деметрия Полиоркета Антигон II, по неизвестной нам причине прозванный Гонатом, изгнал галлов из Македонии, подавил мятеж Аполлодора и в течение тридцати восьми лет (277–239) правил Македонией умеренно и умело. Он щедро поддерживал литературу, науку и философию, привлекал к своему двору таких поэтов, как Арат из Сол, и всю свою жизнь дружил со стоиком Зеноном; он был первым в той прерывистой череде философов-царей, которую замыкает Марк Аврелий. И все же именно при нем Афины предприняли последнюю попытку вернуть себе свободу. В 267 году к власти пришла националистическая партия во главе с учеником Зенона Хремонидом. Он заручился поддержкой Египта, изгнал македонское войско и провозгласил освобождение Афин. Антигон застал его врасплох и вернул город под свою власть (262), но обошелся с Афинами как и подобало человеку, питавшему уважение к философии и дряхлости. Он разместил гарнизоны в Пирее, на Саламине и у Суния и запретил Афинам участвовать в союзах или в войнах; в остальном он предоставил городу полную свободу.