Продик Кеосский продолжил грамматические исследования Протагора, установил части речи и доставил удовольствие людям пожилым, сочинив притчу о Геракле, который выбирает многотрудную Доблесть вместо легкой Порочности[1383]. Другие софисты были не столь благочестивы: Антифонт Афинский усвоил Демокритов материализм и атеизм и определял добродетель в терминах целесообразности; Фрасимах Халкедонский (если мы вправе считать, что Платон верно выразил его мнение) отождествлял право с силой и замечал, что благополучие негодяев ставит под сомнение существование богов[1384].

В целом софисты должны быть причислены к наиболее энергичным деятелям греческой истории. Они открыли для Европы грамматику и логику; они разрабатывали диалектику, анализировали формы аргументов и учили, как обнаруживать и применять ложные доводы. Благодаря их энергии и примеру рассуждение стало господствующей страстью греков. Применяя логику к языку, они способствовали ясности и точности мысли и облегчили аккуратную передачу знания. Благодаря им проза стала формой литературы, а поэзия — проводником философии. Они прилагали анализ ко всему: они отказались почитать традиции, не находившие поддержки в показаниях чувств или логике разума, и приняли решительное участие в рационалистическом движении, которое в конечном итоге привело мыслящие классы к утрате древней эллинской веры. «Общее мнение» эпохи, по свидетельству Платона, «выводило мир, всех животных и все растенияи все неодушевленные субстанции из некой самопроизвольной и неразумной причины»[1385]. Лисий рассказывает об атеистическом обществе, называвшем себя kakodaimoniotai, или «Клубом одержимых», и намеренно устраивавшем обеды в дни, отведенные для поста[1386]. В начале пятого века Пиндар благочестиво признавал авторитет Дельфийского оракула; Эсхил защищал его из политических соображений, Геродот — около 450 года — робко его критиковал, Фукидид — в конце пятого века — открыто его отвергал. Евтифрон сокрушался, что, когда он говорит об оракулах в собрании, народ смеется над ним как над замшелым глупцом[1387].

Все это не следует ставить софистам ни в заслугу, ни в вину; немало таких идей витали в воздухе, будучи естественным следствием растущего богатства, досуга, путешествий, исследований и размышлений. Их роль в упадке нравов была скорее второстепенной, чем главной; само богатство без помощи всякой философии кладет конец пуританизму и стоицизму. Но в этих скромных рамках софисты невольно ускорили распад. Большинство из них — если не принимать во внимание вполне человеческой слабости к деньгам — были людьми благородного нрава и вели достойную жизнь; однако они не передали своим ученикам традиций или мудрости, которые заложили или сохранили бы благоразумие и добродетель несмотря на открытие ими земного происхождения и географической изменчивости морали. Их колониальное происхождение привело, быть может, к недооценке обычая как мирной альтернативы насилию или закону в поддержании нравственности и порядка. Определить нравственность или человеческое достоинство в терминах знания, как это сделал Протагор за поколение до Сократа[1388], значило подтолкнуть мысль и в то же время нанести удар по характеру; акцент на знании повысил образовательный уровень греков, но содействовал не столько росту интеллигенции, сколько освобождению интеллекта. Вопреки ожиданиям провозглашение относительности знания не придало людям скромности, но предрасположило каждого считать себя мерой всех вещей; любой неглупый юноша мог ныне чувствовать себя судьей над моральными заповедями своего народа, отвергать их, если был не способен их понять или одобрить, а затем по собственному произволу выдавать свои желания за добродетели свободной души. Различие между «природой» и соглашением и готовность младших софистов доказывать, что дозволенное «природой» — благо вне зависимости от всякого обычая и закона, подкосили древние опоры греческой нравственности и поощрили множество экспериментов «по живому». Старики жаловались на исчезновение домашней простоты и верности и роптали на погоню за богатством, не сдерживаемую никакими религиозными заповедями[1389]. Платон и Фукидид сообщают о мыслителях и общественных деятелях, отвергавших мораль как суеверие и не признававших другого права, кроме силы. Этот беззастенчивый индивидуализм превратил логику и риторику софистов в инструмент судебного крючкотворства и политической демагогии, их широкий космополитизм — в трусливое нежелание защищать родину или лишенную всяческих предрассудков готовность продать ее всякому, кто больше заплатит. Религиозное крестьянство и консервативные аристократы начали соглашаться с рядовым гражданином городской демократии в том, что философия стала представлять угрозу для государства.

К атаке на софистов примкнули и некоторые философы. Сократ осуждал их (как Аристофан осуждал Сократа) за то, что они приукрашивают ошибку с помощью логики и делают ее убедительной с помощью риторики, и высмеивал их за то, что они берут гонорары[1390]. Он оправдывал свое незнание грамматики тем, что не смог позволить себе пятидесятидрахмовую лекцию Продика, но довольствовался лишь однодрахмовой, откуда можно вынести только самые элементарные сведения[1391]. Однажды, когда ему изменило добродушие, он воспользовался безжалостным и проницательным сравнением:

«Антифонт! У нас принято думать, что из красоты и знаний можно делать равно и благородное, и гнусное употребление.

Так, красоту если кто продает за деньги кому угодно, того обзывают распутником; а если кто знает, что его любит человек благородный, хороший, и делает этого человека своим другом, то мы считаем его нравственным. Точно так же, кто продает свои знания за деньги кому угодно, тех обзывают софистами; а кто, заметив в человеке хорошие способности, учит его всему хорошему, что знает, и делает своим другом, про того мы думаем, что он поступает, как следует доброму гражданину»[1392].

Будучи человеком богатым, Платон мог позволить себе согласиться с этим взглядом. Исократ начал свою карьеру с речи «Против софистов», сделался благополучным профессором риторики и запрашивал тысячу драхм (1000 долларов) за цикл занятий[1393]. Аристотель поддержал атаку; он определил софиста как человека, «который любой ценой стремится разбогатеть на своей мнимой мудрости»[1394], и обвинил Протагора в том, что тот «обещал заставить худшее казаться лучшим»[1395].

Трагедия была усугублена тем фактом, что обе стороны были правы. Жалоба на гонорары несправедлива: в отсутствие государственной поддержки не было никакой иной возможности финансировать высшее образование. Если софисты критиковали традицию и нравы, они делали это, разумеется, без всякого злого умысла; они думали, что освобождают рабов. Они были интеллектуальными представителями своего времени, разделяя его страсть к чистому интеллекту; подобно энциклопедистам французского Просвещения, они величавым порывом смели старое и не дожили (или не додумались) до того, чтобы поставить новые институты на место тех, которые предстоит сокрушить выпущенному на волю разуму. В каждой цивилизации настает время, когда старые обычаи подлежат пересмотру, если только общество собирается приспособиться к неостановимым экономическим переменам; софисты стали инструментом такого пересмотра, но им не хватило политической мудрости, чтобы провести переустройство. Их заслугой остается то, что они мощно стимулировали стремление к знанию и ввели моду на мышление. Изо всех уголков греческого мира они приносили в Афины новые идеи и сомнения, пробудив город к философскому сознанию и зрелости. Сократ, Платон и Аристотель были бы без них невозможны.