Тем, кто считает, что Греция — синоним Афин, можно возразить, что ни один великий эллинский мыслитель до Сократа не был уроженцем этого города, а после Сократа только Платон. Судьба Анаксагора и Сократа свидетельствует, что в Афинах религиозный консерватизм был сильнее, чем в колониях, где географическая дистанция расшатала некоторые скрепы традиции. Возможно, Афины закоснели бы в своем обскурантизме и нетерпимости, если бы здесь не вырос космополитический торговый класс и сюда не пришли софисты.

Споры в народном собрании, тяжбы, рассматриваемые гелиеей, и растущая потребность мыслить логически, а говорить ясно и убедительно наряду с богатством и любознательностью имперского общества создали спрос на то, о чем до Перикла в Афинах и не подозревали, — на правильное высшее образование в сфере словесности, ораторского искусства, науки, философии и государственной деятельности. Поначалу спрос удовлетворялся не университетами, но странствующими учеными, которые снимали лекционные залы, проводили цикл занятий, а затем переходили в другие города, чтобы повторить все сначала. Некоторые из них, как Протагор, называли себя софистами, или учителями мудрости[1363]. Это слово воспринималось как эквивалент понятия «профессор университета» и было лишено всяких уничижительных коннотаций до тех пор, пока конфликт между религией и философией не вызвал консервативных нападок на софистику, а коммерциализм некоторых ее представителей не заставил Платона очернить ее имя обвинениями в продажности, с тех пор прочно за ней закрепившимися. Возможно, рядовая публика испытывала смутную неприязнь к этим учителям с первого их появления, так как их дорогие лекции по философии и риторике были доступны только людям состоятельным, давая им тем самым преимущество при ведении своих дел в суде[1364]. Это правда, что наиболее знаменитые софисты, как и наиболее искусные работники в любой области деятельности, запрашивали столько, сколько их покровители были в состоянии заплатить; таков повсеместный и непреложный закон ценообразования. Говорят, что Протагор и Горгий требовали десять тысяч драхм (10 000 долларов) за одного ученика. Но менее видные софисты довольствовались вполне умеренными гонорарами; пользовавшийся всегреческой славой Продик брал за доступ на свои занятия от одной до пятидесяти драхм с человека[1365].

Самый прославленный из софистов, Протагор родился в Абдерах за поколение до Демокрита. При жизни он был более известен, чем его соотечественник, и пользовался большим влиянием; о его репутации можно судить по тому фурору, который производил в Афинах каждый его приезд[1366][1367]. Даже Платон, который редко бывал осознанно справедлив к софистам, уважал Протагора и описывал его как человека благородного нрава. В платоновском диалоге, названном его именем, Протагор производит куда более приятное впечатление, чем молодой спорщик Сократ; в этом диалоге софистический разговор заводит Сократ, тогда как Протагор, ведущий себя как подобает джентльмену и философу, ни разу не выходит из себя, не завидует чужому блеску, не принимает спор чересчур всерьез и не проявляет излишней словоохотливости. Он допускает, что учит своих воспитанников рассудительности в частных и общественных вопросах, правильному управлению домом и семьей, искусству риторики, или убедительной речи, и умению понимать и руководить делами государства[1368]. Он защищает свою практику получения высоких гонораров, утверждая, что, когда ученик возражает против запрошенной суммы, он имеет обыкновение соглашаться на любую плату, которую ученик назовет справедливой, принеся клятву перед каким-нибудь святым храмом[1369], — смелая процедура для наставника, сомневающегося в существовании богов. Диоген Лаэртский обвиняет Протагора в том, что он был первым, кто «снабдил спорящих оружием софизма», — обвинение, которое пришлось бы по вкусу Сократу; но Диоген добавляет, что Протагор «был также первым, кто изобрел тип спора, называемый сократическим»[1370] — эти слова, пожалуй, Сократу бы не понравились.

Одной из многих его заслуг явилось то, что он заложил основы европейской грамматики и филологии. Согласно Платону[1371], он исследовал правильное словоупотребление и был первым, кто начал различать три рода имен, а также некоторые времена и наклонения глагола[1372]. Но главное его значение заключается в том, что скорее он, нежели Сократ, положил начало субъективной точке зрения в философии. В отличие от ионийцев он интересовался не столько вещами, сколько мышлением — т. е. всем процессом ощущения, восприятия, понимания и выражения. Если Парменид отвергал ощущения как путь к истине, Протагор, как и Локк, считал их единственным средством познания и отказывался допускать существование трансцендентальной — сверхчувственной — реальности. Найти абсолютную истину невозможно, говорил Протагор; речь может идти лишь о таких истинах, которые имеют силу только для данных людей в данных условиях; противоречащие друг другу утверждения могут быть равно истинными для разных лиц или в разное время[1373]. Любая истина, благо и красота относительны и субъективны; «человек — мера всех вещей: существующих, что они существуют, несуществующих, что они не существуют»[1374]. Перед взором историка начинает дрожать весь мир, когда Протагор провозглашает этот несложный принцип гуманизма и релятивизма; все принятые истины и священные принципы дают трещину; индивидуализм получил голос и философию, а сверхъестественные основы социального порядка грозят исчезнуть.

Далеко идущий скептицизм, имплицитно присутствующий в этом знаменитом утверждении, мог оставаться чисто теоретическим и безопасным, не примени его Протагор однажды к теологии. В доме непопулярного вольнодумца Еврипида перед лицом группы выдающихся мужей Протагор прочитал трактат, первая фраза которого произвела в Афинах переполох. «Относительно богов я не знаю, существуют они или нет или каковы они. Многие обстоятельства препятствуют познанию этих вещей: предмет темен, а наш земной век слишком короток»[1375]. Устрашенное этим зловещим вступлением народное собрание Афин изгнало Протагора, повелело всем афинянам сдать все имеющиеся у них копии его сочинений и сожгло эти книги на рыночной площади. Протагор бежал в Сицилию и, как гласит предание, по пути утонул[1376].

Горгий из Леонтин продолжил эту скептическую революцию, но ему достало здравого смысла большую часть жизни провести вне Афин. Его жизненный путь был типичным образцом союза греческой философии и политики. Родившийся около 483 года, он изучал философию и риторику у Эмпедокла и стал в Сицилии столь знаменитым оратором и учителем риторики, что в 427 году был направлен леонтинцами послом в Афины. На Олимпийских играх 408 года он завладел вниманием огромной толпы, выступив с речью, в которой призывал воюющих греков заключить между собой мир, чтобы сплоченно и уверенно противостоять усиливающейся персидской державе. Путешествуя из города в город, он излагал свои взгляды на ораторский слог столь благозвучно и нарядно, столь симметрично и антитетично на уровне мысли и фразы, столь тщательно держась середины между поэзией и прозой, что без труда привлекал учеников, приносивших ему по сто мин за курс лекций. Его книга «О природе» пыталась доказать три поразительных положения: (1) ничего не существует; (2) если что-нибудь и существует, оно непознаваемо; (3) если что-нибудь и познаваемо, знание не может быть передано от одного человека другому[1377][1378]. От Горгиевых сочинений не сохранилось больше ничего. Насладившись гостеприимством и гонорарами многих городов, он поселился в Фессалии и проявил мудрость, истратив большую часть своего немалого состояния при жизни[1379]. Он дожил, как уверяют нас все источники, по меньшей мере до ста пяти лет; один античный писатель сообщает, что, «хотя Горгий дожил до ста восьми лет, его тело не было ослаблено дряхлостью, но до самого конца он находился в добром здравии, а его чувства были остры, словно у юноши»[1380].

Если вместе софисты составляли нечто вроде «разрозненного» университета, то Гиппий Элвдский сам был университетом и олицетворял многознание в мире, в котором знания не были еще столь обширны, чтобы их невозможно было охватить одним умом. Он преподавал астрономию и музыку и внес самобытный вклад в геометрию; он был поэтом, музыкантом и оратором; он читал лекции по литературе, этике и политике; он был историком и заложил основы греческой хронологии, составив список победителей на Олимпийских играх; Элида использовала его как посла в других государствах; и он знал так много искусств и ремесел, что своими руками изготовлял всю свою одежду и украшения[1381]. Его вклад в философию был невелик, но весом: он протестовал против ведущей к вырождению искусственности городской жизни, противопоставлял природу и закон и утверждал, что закон — тиран человечества[1382].