"У нас все операции делаются без наркоза, - гордо сказал Менгеле и выпятил грудь под черной, в серебряных крестах, формой. - Это исследования. Я провожу здесь исследования. Вы слышите?! Не стройте из себя глухую!"

   Тереза по-школьному сделала глупый, тупой книксен.

   "Я слышу, доктор Менгеле".

   Она сама себе показалась тенью.

   Тереза Дейм уже знала порядки Аушвица. Здесь в женских бараках выискивали беременных, чтобы возгласить: "Мы отправим тебя в лазарет, там за тобой будут ухаживать как надо!" - и брюхатые женщины покорно, как овцы, двигались к лазарету, и входили в его двери, а оттуда уже не выходили. Доктор Менгеле делал кесарево сечение без обезболивания. Вынимал из чрева младенцев и вводил им в череп и в узенькие, тонкие вены ему одному ведомые препараты. Ему были как воздух нужны эти опыты. Именно ему, а не Третьему Рейху, которым он старательно прикрывался. Он сам знал о себе, о своем безбожном грехе неистового наслажденья -- причинять великую боль, испытывать живое на прочность. На операционном столе женщины, выпятив белые высокие холмы животов, умирали иной раз не от потери крови -- просто от боли. Менгеле видел: они испытывали такую боль, что даже кричать не могли, только рты разевали, как безголосые лягушки в пруду.

   Йозеф Менгеле разрезал животы. Скальпель в его руках не дрожал. Он завязывал на затылке тесемки маски. Тереза Дейм, по его приказу, ассистировала ему. Потом он кивал на стол: продолжай. Она думала -- она не сможет. Человек может все. Если возьмет себя в руки.

   Она заставляла себя отвлекаться от того, что это живые женщины. Из ее барака, из соседнего. Она повторяла себе: это муляж, муляж, это картонные мышцы. Скальпель послушно разнимал, разрезал ткани. Она протягивала руку: иглу! Кетгут! Шила, не понимая, что зашивает труп. На марле ее маски расползались кровавые кляксы. Менгеле глядел на нее сначала подозрительно, потом одобрительно. "Мне нравится ваша хватка, фрау Дейм", - вежливо сказал он ей, глядя поверх ее шапочки, поверх чужого мертвого, аккуратно зашитого, цвета сугроба, живота.

   Без ног, без сил, без мыслей она приходила в барак. Ее ждала миска холодной свекольной похлебки. Она не вычерпывала ее ложкой -- пила через край. Сидела, ссутулившись, на краю нар.

   И дверь тихо открывалась. И в барак входили -- вползали -- просачивались -- тенями колыхались перед ней -- женщины.

   И садились на корточки около ее ног. И глядели на нее снизу вверх.

   Тереза смотрела непонимающе. Смотрела и не видела. Она чувствовала на руках, на ладонях кровь, хотя она всегда так долго стояла перед раковиной и мыла, мыла руки под краном в лазарете, мыла до того, что от ледяной воды судорогой сводило ладонные мышцы. Что вы здесь делаете, женщины, тихо спрашивала она их, и ее голос дрожал и тлел, и гас в темноте. Мы?.. мы, мы... мы беременны... я беременна, фрау Тереза... я жду ребенка, фрау Дейм... у меня ребенок будет, Тези, пожалуйста, спаси, спаси меня... спаси... не ребенка -- меня... я не хочу умирать... не хочу, не хочу...

   До нее с трудом доходил смысл просьб. Постепенно она понимала. Мотала головой: я не могу, не могу! Меня за это -- расстреляют сразу! Но женщины, обняв ее тощие колени под полосатой робой, плакали, и подол черно-белого халата становился мокрым и соленым. "Мы не хотим сгореть в печи!" - рыдали женщины, светились их огромные глаза, торчали скулы, земляными ямами, будто вырытые лопатой, вваливались щеки. И Тереза неслышно отвечала им: "Вы не сгорите. Я обещаю вам".

   Женщины вставали кругом. Стаскивали с себя робы, штаны и халаты. Держа тряпки в руках, заслоняли нары. На нары ложилась беременная, раздвигала ноги. Тереза смотрела на свою руку. Рука еще чистая. Не успела загрязниться. На всякий случай Тереза вытаскивала из кармана клочок стерильной ваты и, плюнув на вату, тщательно протирала руку, запястье, пальцы, ногти. Потом запускала руку женщине между колен. Пальцы сами находили теплый лобок. Успокаивающе гладили. Ладонь ощупывала бугрящийся живот. Тепло переливалось из спокойной ладони в напряженное тело. Расслабься, шептала Тереза, прошу тебя, расслабься. Не думай ни о чем плохом. И дыши ровно. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вот так. Так. Так.

   Рука проталкивалась в темное, горячее, красное. Опытные пальцы находили матку, делали массаж, сжимались и разжимались. Женщина стонала, закинув голову, и другие женщины зажимали ей рот кофтами и платками, чтобы снаружи не услышала надзирательша. Я сейчас кое-что сделаю еще, потерпи, шептала Тереза. Женщина сжимала зубы и губы и терпела. И это было хорошо, правильно.

   А сейчас из тебя пойдет кровь. И ты немного потужишься. И из тебя выйдет плод. Не плачь по нем. Ты еще родишь дитя. Если выйдешь отсюда. А ты отсюда выйдешь. Ты доживешь. Ты не умрешь. Не умрешь.

   И женщина, что корчилась от боли под ее чуткими, подвижными зрячими руками, повторяла вслед за ней послушно: я не умру. Я не умру.

   А потом, извергнув плод, держала его на руках и плакала.

   А потом, завернув в изодранную на лоскутья нижнюю юбку, украдкой, до отбоя, за бараками, пробиралась в туалет и там, зажмурившись, швыряла в круглую жуткую вонючую дыру того, кого в мыслях покрывала поцелуями, прижимала к сердцу и весело подбрасывала в воздух. Своего ребенка.

   И однажды к Терезе Дейм, врачу лазарета в Аушвице, явилась еще одна беременная.

   Пока она шла к Терезе, еле переставляя ноги, через весь длинный барак, Тереза опытным глазом схватила: срок небольшой, а плод крупный. Женщина была одета не в штаны и полосатую рубаху -- в широкое полосатое рабочее платье, и под складками надзиратели не смогли пока обнаружить ее живот. Она, Тереза, видела, а немцы -- нет.

   Женщина подошла близко к нарам и чуть тронула руку Терезы.

   - Добрый вечер, - прошептала она.

   - Добрый, - ответила Дейм.

   Она видела: женщина не немка, но хорошо говорит по-немецки.

   - Я хочу...

   - Я знаю, - перебила ее Тереза. - Ложись, я тебе помогу.

   - Нет. Я хочу, чтобы вы помогли мне сохранить ребенка.

   Тереза на миг онемела.

   - Ты не хочешь жить. В Аушвице беременных убивают, как только обнаружат брюхо.

   - Я знаю, - теперь перебила Терезу она. - Все знаю. Но помогите. Помогите!

   Тереза впервые видела такие глаза.

   Она утонула в этих глазах. Пыталась выплыть. Вглатывала воздух. Задыхалась. Нахлебалась отчаяния и слез. Гребла, выгребала сквозь дикое горе. И не было просвета. И затягивала пучина. И, чтобы спастись, Тереза выдохнула:

   - Я... попробую...

   Двойра сцепила зубы. На щеках, над челюстями, двигались, шевелились желваки.

   - Попросите доктора Менгеле. Или... кого-то из его помощников. Пусть они знают. Пусть... позволят мне... выносить его... и родить. Прельстите их...

   Двойра замолчала.

   Тереза сдавленно крикнула:

   - Вы добровольно отдадите вашего ребенка для опытов?!

   Заклеила себе рот рукой. Так сидела, испуганно, диким зверем, косясь в барачное окно.

   - Я никому его не отдам, - твердо сказала Двойра. - Ни для каких опытов. Я хочу его родить! Родить! Чтобы он жил!

   - Но это невозможно! Здесь этого нельзя! Я могу сохранить жизнь только вам! Вам, понимаете, вам!

   Двойра не опускала головы. Глядела Терезе в глаза.

   - Фрау Тереза. - Она облизнула сухие губы. Вздохнула. - Тогда я пойду сама к ним. И скажу: стреляйте. Сразу! Чтобы все сразу! Кончилось.

   Дейм взяла Двойру за руки.

   - Тихо, тихо. Не так громко. Многие уже спят. Вы из какого барака?

   - Из пятого.

   - Вы должны вернуться до отбоя.

   - Я вернусь.

   - Я же сказала вам: я попробую заступиться за вас. Но если у меня не получится -- простите меня.

   Двойра встала. На ее худом страшном, темном лице проступила странная, тревожащая, довоенная безмятежность. Будто бы она отправлялась на танцы. Или только пришла с танцулек, и сбросила туфельки, ой, они ей так жмут.