Строфа XIII (2371, л. 5–5 об.) датирована 19 февр. [1828 г.] в верхней части черновика (л. 5; год указан согласно Томашевскому, Акад. 1937, с. 661).

6 родная. Здесь тонкая двусмысленность, так как основное значение слова «родной» — «кровнородственный», но оно может значить «милый», а Ольга была Татьяне «милой» «родственницей».

Между прочим, эта страстная увлеченность младшей сестрой — новость для читателя, который будет удивлен, добравшись до главы Восьмой, почему Татьяна более не вспоминает Ольгу.

XIV

   И въ одиночествѣ жестокомъ    Сильнѣе страсть ея горитъ,    И объ Онѣгинѣ далекомъ  4 Ей сердце громче говоритъ.    Она его не будетъ видѣть;    Она должна въ немъ ненавидѣть    Убійцу брата своего;  8 Поэтъ погибъ... но ужъ его    Никто не помнитъ, ужъ другому    Его невѣста отдалась.    Поэта память пронеслась 12 Какъ дымъ по небу голубому,    О немъ два сердца, можетъ быть,    Еще грустятъ... На что грустить?

XV

   Былъ вечеръ. Небо меркло. Воды    Струились тихо. Жукъ жужжалъ.    Ужъ расходились хороводы;  4 Ужъ за рѣкой, дымясь, пылалъ    Огонь рыбачій. Въ полѣ чистомъ,    Луны при свѣтѣ серебристомъ,    Въ свои мечты погружена  8 Татьяна долго шла одна.    Шла, шла. И вдругъ передъ собою    Съ холма господскій видитъ домъ,    Селенье, рощу подъ холмомъ 12 И садъ надъ свѣтлою рѣкою.    Она глядитъ — и сердце въ ней    Забилось чаще и сильнѣй.

Пушкин пишет в заметке (Болдино, 1830 г., черновик — в МБ 2387 А — тетрадь, сшитая из отдельных страниц после смерти поэта в жандармерии — л. 22; впервые опубл. в 1841 г.):

«Критику 7-ой песни в Сев<ерной> Пчеле[72] пробежал я в гостях и в такую минуту, как было мне не до Онегина… Я заметил только очень хорошо написанные стихи и довольно смешную шутку об жуке. У меня сказано:

Был вечер. Небо меркло. Воды Струились тихо. Жук жужжал.

Критик [Фаддей Булгарин] радовался появлению сего нового лица и ожидал от него характера, лучше выдержанного прочих».

2 Жук жужжал. Имеется в виду майский жук — насекомое, одно из двух разновидностей Melolontha, летающих неловко, с тупым упорством в сумерки вдоль сельских дорог в мае и июне. Некоторые поэты путают его жужжание или шум с гулом сумеречных бабочек, жужжащих с наступлением ночи над цветами; у Шекспира же подразумевается (см. ниже) навозный жук (Geotrupes sp.); но почему мисс Дейч сочла возможным преобразовать жесткокрылое насекомое в прямокрылое («Слышался сверчков стройный хор») — непостижимо, особенно если учесть, что майский жук — распространенный компонент описания сумерек в английской поэзии. Когда Булгарин иронично приветствовал пушкинского жука как нового персонажа, он был неправ: это на самом деле очень старый персонаж.

Шекспир, «Макбет» (1623), III, 2, 42–43:

И сонный жук к Гекате полетит. <Пер. Б. Пастернака>.

Уильям Коллинс, «Ода к вечеру» (1746), строки 11–14:

Или где жук трубит В свой небольшой, однако же зловещий горн, Сколь часто он на сумеречной тропе вздымает его Близ странника, живущего средь суетного гула…

Томас Грей, «Элегия, написанная на сельском кладбище» (1751) строка 7:

…жук кружит в своем гудящем полете…

Джеймс Макферсон, «Песни в Сельме» («королевская резиденция» Фингала; 1765):

Вечерние мошки на слабых крылах носятся, жужжа, над полями. <Пер. Ю. Левина>.

Роберт Саути, «К созерцанию» (написана в Бристоле в 1792 г., опубл. в 1797 г.), строки 26–28, 31:

Или веди меня туда, где дола тихого среди В сребристом свете слабый ручеек течет; Я буду медлить… ........................................................ И слушать монотонный сонный лет жука…

Крабб ошибочно переносит «жужжание жука» в «свет и тень» осеннего вечера («Прогулка к собору» в «Повестях усадьбы», 1819).

Юный Жуковский в знаменитом первом, восхитительно мелодичном, выполненном ямбами варианте перевода греевской элегии (1802) постарался на славу (строка 7):

Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает…

Во втором варианте (1839) Жуковский использовал дактилический гекзаметр без рифмы:

…изредка только промчится Жук с усыпительно-тяжким жужжаньем…

(Жуковский здесь находится под влиянием Саути).

Однако в переводе элегии, выполненной Шатобрианом («Сельские могилы», Лондон, 1796), Melolontha grayi претерпевает следующее превращение:

On n'entend que le bruit de l'insecte incertain <He слышно ни звука, кроме гула неопределенного насекомого>

— действительно, очень неопределенное насекомое; но в этом случае Век Хорошего Вкуса запрещал употреблять «специфическое и низкое» слово «hanneton» <«майский жук»>. Сорок лет спустя великий французский писатель оплатит этот отказ отличным переводом «Потерянного рая».

8–14; XVI, 1–7 Все это ошеломляюще напоминает фрагмент поэмы Козлова «Княгиня Наталья <Борисовна> Долгорукая» (известна с 1827 г., опубл. в 1828 г.) ч. I, строка 11–32. Пушкин лишь несколько подправил описанное слепым поэтом приближение Натальи к ее бывшему жилищу (строки 11–13, 24–26, 28–32):

Она идет, и сердце бьется; Поляна с рощей перед ней, И вот в село тропинка вьется… ......................................... Но, чем-то вдруг поражена, Стоит уныла и бледна. В ее очах недоуменье… Нейдет в него [селенье], нейдет назад, Кругом обводит робкий взгляд. «О, если там!.. а мне таиться Велит судьба… быть может… нет! Кому узнать!..». вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться

72

№ 35, 22 марта 1830 г.; см. мои коммент. к главе Восьмой, XXXV, 9.