3 Походкой твердой, тихо, ровно. Ритм зловещего сближения участников дуэли, подчеркнутый эпитетами, напоминающими глухой звук шагов, любопытно предвосхищен в конце первой части ранней поэмы Пушкина «Кавказский пленник» (1820–27), где главный герой вспоминает своих прежних противников (строки 349–52):

Невольник чести беспощадной, Вблизи видал он свой конец, На поединках твердый, хладный, Встречая гибельный свинец.

Выражение «невольник чести» будет впоследствии в 1837 г. заимствовано Лермонтовым в его знаменитом стихотворении на смерть Пушкина.

12 Часы. Это также означает время. Время жизни подошло к концу, как если бы часы пробили последний раз.

XXXI

   На грудь кладетъ тихонько руку    И падаетъ. Туманный взоръ    Изображаетъ смерть, не муку.  4 Такъ медленно по скату горъ,    На солнцѣ искрами блистая,    Спадаетъ глыба снѣговая.    Мгновеннымъ холодомъ облитъ,  8 Онѣгинъ къ юношѣ спѣшитъ,    Глядитъ, зоветъ его... напрасно:    Его ужъ нѣтъ. Младой пѣвецъ    Нашелъ безвременный конецъ! 12 Дохнула буря, цвѣтъ прекрасной    Увялъ на утренней зарѣ,    Потухъ огонь на алтарѣ!...

6 глыба снеговая. «Глыба» означает больше, чем «ком» — среднее между «комом» и «грудой».

Когда в «ЕО» Пушкина, глава Шестая, XXXI, 4–6, падение Ленского в роковой дуэли иллюстрируется сравнением «Так медленно по скату гор, / На солнце искрами блистая, / Спадает глыба снеговая», мы мысленно рисуем себе, вместе с русским поэтом, русский сверкающий зимний день, но не можем не вспомнить, что в «Фингале» Макферсона, кн. III, Агандекка, убитая Старно падает «как снежный ком, скользя по склонам Ронана». Когда Лермонтов в «Герое нашего времени» (ч. II, «Княжна Мери») сравнивает гору Машук на северном Кавказе (высотой 3258 футов) с мохнатой персидской шапкой или называет другие низкие, заросшие лесом горы «кудрявыми горами», мы вспоминаем часто повторяющиеся «мохнатые горы» в «Поэмах Оссиана» (например, в начале «Дартулы»). И когда Толстой начинает и заканчивает свою изумительную повесть «Хаджи-Мурат» (1896–98; 1901–04) сложным сравнением смерти кавказского вождя с гибелью могучего репейника, мы обращаем внимание на слабое, но несомненное влияние фразы «они упали, подобно головке репейника», повторяющейся время от времени у Оссиана (например, в «Суль-малла с Лумона»).

10–14; XXXII, 9–14 Череда несвязных образов, завершающих строфу XXXI — «младой певец», «безвременный конец», «дохнула буря», «цвет прекрасный / Увял», «Потух огонь на алтаре», — намеренное сочетание поэтических условностей, посредством которых Пушкин воссоздает стиль бедного Ленского (ср.: XXI–XXII, последняя элегия Ленского); но богатые и оригинальные метафоры опустелого дома, закрытых ставень, забеленных мелом окон, отсутствия хозяйки (слово «душа» в России — женского рода), в конце строфы XXXII — собственно пушкинские; это как бы образец того, что «он» может сделать.

В 1820-е годы ни Шелли, ни Китс не были еще настолько известны, чтобы их широко читали во французских переводах, подобно значительно более распространенным и более доступно пересказанным Макферсону, Байрону и Муру. Когда Пушкин писал главу Шестую «ЕО», он, конечно, не был знаком с поэмой Шелли «Адонаис», написанной на смерть Китса в июне 1821 г. и в том же году опубликованной. Как и многие другие параллелизмы, упоминаемые в моих комментариях, сходство метафор при изображении смерти Ленского и образов «Адонаиса», VI, 7–9:

Раскрылись лепестки едва-едва, Завистливая буря налетела, И вместо всех плодов — безжизненное тело. <Пер. В. Микушевича>

— легко объяснить логикой литературного развития, зиждущегося на общем источнике древних образов. Пушкинский образ опустелого дома, однако, более оригинален в характерных деталях, чем метафора «ангельской души» как «земной гостьи» в «невинной груди» («Адонаис», XVII).

XXXII

   Недвижимъ онъ лежалъ, и страненъ    Былъ томный миръ его чела.    Подъ грудь онъ былъ на вылетъ раненъ;  4 Дымясь, изъ раны кровь текла.    Тому назадъ одно мгновенье,    Въ семъ сердцѣ билось вдохновенье,    Вражда, надежда и любовь,  8 Играла жизнь, кипѣла кровь:    Теперь какъ въ домѣ опустѣломъ,    Все въ немъ и тихо, и темно;    Замолкло навсегда оно. 12 Закрыты ставни, окны мѣломъ    Забѣлены. Хозяйки нѣтъ.    А гдѣ, Богъ вѣсть. Пропалъ и слѣдъ.

1–2 Ср.: Браунинг, «После» (1855), монолог дуэлянта, убившего своего противника:

Как державно сиянье чела! Смерть взяла, что могла. Погружен в отрешенность свою, В незнакомом краю Он забыл и обиду, и месть, Все, что было и есть, И в торжественный миг похорон Весь преображен. <Пер. Игн. Ивановского>.

8 Играла жизнь, кипела кровь. Это привело бы в смущение при переводе даже убежденного буквалиста.

9–14 См. коммент. к главе Шестой, XXXI, 10–14.

12–14 6 янв. 1827 г. Вяземский прочитал главу Шестую (привезенную Пушкиным в Москву), и это привело его в восторг. Он восхищался, обнаружив большую проницательность, метафорой опустелого дома (см. письмо, помеченное этим днем к Александру Тургеневу и Жуковскому, которые были за границей).

«Ставни» — складывающиеся дощатые щиты, прикрывающие внутреннюю часть оконной рамы.

XXXIII

   Пріятно дерзкой эпиграммой    Взбѣсить оплошнаго врага;    Пріятно зрѣть, какъ онъ, упрямо  4 Склонивъ бодливые рога,    Невольно въ зеркало глядится    И узнавать себя стыдится;    Пріятнѣй, если онъ, друзья,  8 Завоетъ сдуру: это я!    Еще пріятнѣе въ молчаньи    Ему готовить честный гробъ    И тихо цѣлить въ блѣдный лобъ 12 На благородномъ разстояньи;    Но отослать его къ отцамъ    Едва ль пріятно будетъ вамъ? вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться