С одиноким художником, наезжавшим в деревню из Москвы каждое лето рисовать дремучие ярославские пейзажи, они распили бутыль самогона. Радостные бесы невидимыми мячиками скакали возле Лексея. Почти пьяного его затолкал художник в баньку, выпарил, вымыл, переодел в свою одежду, рубаху да штаны. После к их обществу присоединились жительницы деревни, две любопытные старушонки, за старушонками пришли остальные живые: две кошки, лохматая псина неопределенной породы с репьями на хвосте, гордый петух со стаей влюбленных в него куриц и дойная коза с большущими рогами, но покладистая. Одна старушка даже принялась гладить эту козу по голове, отчего та жмурила глазки и только еще не мурлыкала. Все пришли поглядеть на Человека, а Человек этот все кричал им о своих грехах, о бесах, которых он никак не может победить, и плакал в пьяном бессилии, что так все плохо. Безумного монаха деревенские на следующий день, когда он проспался, отвели через заросшую травой тропинку к электричке и сдали сбивчиво объяснив ситуацию, на руки железнодорожным милиционерам в первый вагон. Лексея повезли обратно в Ярославль, всю дорогу он пел псалмы, видимо, вдохновленный ритмичной музыкой стука колес, и успокоился только с уколом, который ему вкатили санитары, вызванные доблестными стражами порядка. «Скорая» подкатила прямо к электричке. Лексея доставили в психушку, где он долго, очень долго лечился вместе с другими, какими-то угловатыми, будто побитыми личностями, тихо, боком слоняющимся по палатам, по коридорам больницы, смотрел бездумно в зарешеченные окна, ел послушно таблетки, без звука переносил уколы, а после сбежал, выкрав ключи у пьяной дежурной медсестры, Не по росту, больничную одежу он оставил в шкафчике, а свою рубаху да штаны забрал, благо это оказалось просто, шкафы с одеждой пациентов стояли тут же рядом с дежуркой.

По дороге к волжскому мосту, о котором Лексей почему-то подумал в первую очередь, он успел подраться с бомжом и бомж оказался сильнее. А все дело в том, что Лексей зашел на чужую территорию, в летнее кафе, где валялись в изобилии на столах чьи-то объедки и забытая на дне одноразовых стаканов плескалась желанная водка. Территорию пас бомж. Лексей, спасаясь, вскочил в троллейбус, а бомж не успел, двери захлопнулись. Бомж страшно обозлившийся, стал показывать ему всякие знаки, известные по американским фильмам, оскорбительные, в общем, и Лексей кинулся к окошку, крикнул неожиданно даже для самого себя:

– У тебя пипирка вот такая! – и показал пальцами от силы два сантиметра.

Бомж смешался, а пассажиры в троллейбусе до этого, безмолвствующие, разразились насмешливым хохотом. Антон криво усмехнулся, живо представив себе эту сцену. Он слушал, и только одно тянуло его спросить: и он спросил, про семью. Лексей сразу же поник головой, по его словам вышло, что да, семья была, но жена выгнала со скандалом, когда он запил, вот переехал жить в дом, к родителям. Они его терпели, куда же деваться от родного детища? А потом умерли, друг за другом измученные сыном-алкоголиком, умерли в один месяц, похоронили всем миром, у него, откуда же деньги? А далее понеслось вплоть до пожара, вот такая жизня… Антон, почему-то замирая душой, спросил про детей. Лексей качнулся вперед, согласно кивнул, да, был сын, сейчас должно быть большущий, но сказал как-то устало… Неожиданная догадка, от которой задрожали руки, посетила Антона и он спросил у Лексея фамилию. Оказалось, как в сказке, Коноплев. Антон, не сводя глаз с диковинного гостя, достал из сумки паспорт, раскрыл и сунул ему под нос. Тот прочитал черным по белому: Антон Алексеевич Коноплев и еще раз прочитал, более внимательно. А потом заморгал часто-часто, взглянул на мальчика удивленно и промычал:

– Антошка, ты что ли?

Оба долго плакали, сидя в тесной подвальной комнатушке и не знали, что же им делать дальше, как жить, но как-то жить-то надо, правда?..

2000 год

Чудак

Каждый человек чем-то примечателен, имеет неповторимые, так сказать, особенности. Крыльцов был примечателен своей бородой. Длинная белая борода опускалась прямо в карман брюк. Но это еще не все. Крыльцов брил голову и часто страдал от рук веселых коллег по работе, которые никогда не упускали случая позабавиться и написать черным фломастером на гладкой отполированной голове Крыльцова какое-нибудь гадкое слово. Слово было написать легче легкого, Крыльцов много пил и, упившись, засыпал, уткнувшись носом в клавиатуру компьютера.

Бороду Крыльцов лелеял и красил в белый цвет, сам он, вовсе еще не седой, тридцати лет от роду, решился на столь экзотический вид вдохновленный любимым персонажем детской сказки, стариком Хоттабычем.

Работал Крыльцов корректором в одной старой-престарой редакции газеты. Городская Дума в честь столетия газеты расщедрилась и в несколько недель, в которые выпуск газеты был едва ли не подпольным, вся редакция вместе с компьютерами переехала тогда на дачу к главному редактору. Так вот, в несколько недель Дума провела ремонт, затратив при этом минимум денежных средств и отдав старое здание редакции молодым архитекторам, еще студентам на решение их новомодных проектов.

После ремонта, здание приобрело чудной вид, под стать Крыльцову. Стекла в окнах заменили витражами. Сквозь разноцветные стеклышки мало что можно было различить, приходилось открывать форточки, чтобы увидеть кусочек неба и верхушки деревьев. Зато сами витражи сотрудники редакции рассматривали часами, толпы зачарованных зрителей ходили из кабинета в кабинет, из коридора в коридор. Крыльцов же на все это великолепие только хмыкал и недоверчиво кричал, мол, витражи, конечно хороши, но починили ли крышу и как там обстоит дело с подвалом? Недоволен Крыльцов был и своим новым рабочим местом. Прежний дубовый стол весь в чернильных пятнах исчез в неизвестном направлении, вместо него стояла теперь другая мебель – компьютерный стол, внешне красивый, но хлипкий. Вертлявый стул вместо прежнего, крепкого, только сердил своего владельца. Стол Крыльцов немедленно сломал, просто проверив его на прочность, а стул с омерзением выкинул в коридор, где его сразу же прихватизировали молодые сотрудники для развлечения, катались себе туда-сюда, известно ведь, компьютерные стулья все больше на колесиках делают.

А Крыльцов исчез ненадолго. Вернулся с грузчиками и крепким потертым столом, который привез из некоего дворца культуры, где директором работал друг Крыльцова, отдавший, естественно, безвозмездно старую мебель. Стол, покрытый красной тканью, вдохновлял Крыльцова, призывал к трудовым подвигам и свершениям. Тут же, свое законное место занял деревянный стул с мягкой сидушкой. Стул Крыльцов добыл из того же дворца культуры, где, как видно еще не успели побывать молодые архитекторы и старая советская мебель хранилась бережно.

Крыльцов вполне довольный своими приобретениями занялся работой. На упреки коллег и главреда, что он такой допотопной мебелью портит офисность и новизну отремонтированной редакции Крыльцов не обращал никакого внимания и его, постепенно оставили в покое.

Гостям, прибывающим в том числе и из Городской Думы объясняли:

– Да там у нас Крыльцов сидит!

И гости, едва взглянув на длинную белую бороду спускающуюся в карман брюк и лысую голову непреклонного сотрудника тут же все понимая, кивали, соглашаясь, что, да, конечно же, этот чудак не может работать за красивым новеньким столом, ему непременно старье подавай.

Крыльцов чудил и постоянно влипал в истории, которые с нормальными людьми обычно никогда не случаются.

Один раз он наткнулся на одинокую пьяную бабу, шатающуюся по району. Баба, смачно плюясь, оскорбляла каждого встречного мужчину. Крыльцов с ней сцепился, осыпая ее бранью, а когда отвернулся, на мгновение на что-то отвлекся, баба подобрала камень, Крыльцов только и успел краем глаза заметить летящий в него снаряд. Крыльцов упал без сознания, а баба, воспользовавшись ситуацией, его подхватила, волоком дотащила до своего дома, до квартиры и бросила бесчувственное тело уже, как своего мужика, на кровать.