— Прости. Я не могу это вспоминать. Больно.

Он кивает и делает странное движение вперед, но останавливает себя, я же вынимаю руки из его ладоней.

— Можно, я закурю? — Он спрашивает разрешения. Его голос осип, появились нотки безнадежности и злости. Я никогда не видела, чтобы Рэй курил при мне. Это так странно! Поэтому киваю. Оденкирк встает, берет пепельницу из тумбочки возле кровати, оттуда же достает свежую пачку, приоткрывает окно и закуривает. Я зачарованно смотрю: видеть, как он вкладывает белоснежное древко сигареты в свои губы, втягивается, а затем выдыхает клубящийся дым — завораживает. Очень возбуждающе. Я даже смущенно отворачиваюсь, пытаясь привести свои мысли в порядок.

— Ты ночью плакала…

— А ты разве был ночью здесь? — Я почти себя убедила, что он мне приснился.

— Да. Ты уснула вчера в кресле. У тебя была температура, поэтому решил оставить у себя. Я переложил тебя в кровать… — Он говорит в перерывах между затяжками осипшим голосом — то ли от дыма, то ли это его волнует, — глядя задумчиво в окно, за которым начался снегопад. — Ты закричала и позвала меня. Я лег рядом и утешал. Ты успокоилась. Правда, потом ты просыпалась пару раз, плача. Все повторяла, что тебе больно…

Последнее он произносит еле слышно, шепотом. Мне кажется, ему самому невыносимо это вспоминать. А я не могу сказать ничего в ответ.

— Я не помню этого… Не помню, что мне снилось.

Он оборачивается и смотрит пронзительно, тяжело, испытывающе, что я не выдерживаю и отвожу взгляд, стушевавшись. В комнате повисает тяжелая тишина, где каждый из нас варится в своих болезненных воспоминаниях. Я первая решаюсь нарушить молчание:

— Ты меня совсем не помнишь?

Он тяжело вздыхает и решительно тушит сигарету. Закрывает окно, из-за которого в комнате стало прохладно и дул сквозняк по полу.

— Как ты сказала, воспоминания приходят в виде фразы, картинки, ощущения из давно забытого сна.

— Значит, я твой забытый сон? — Господи, как же горько это произносить! Он хмыкает в ответ, сунув руки в карманы джинс и грустно глядя в пол.

— Ты приходила ко мне во снах, но я все не мог рассмотреть твоего лица. Даже фотография не помогла. Боялся, что увидев тебя в реальности, буду разочарован…

— И? Сильно разочарован?

Ну, давай, говори! Добей меня. Сны обычно прекрасней реальности.

— Если только в себе.

Я удивленно смотрю на него:

— Это как понимать?

— Я не понимаю, как мог забыть тебя. Я… я же люблю тебя, но совершенно не знаю. Разве так бывает? — Он смущенно произносит это с некоторыми нотками удивления.

Признания ему даются трудно, но после них на его лице расплывается восхищённая улыбка:

— Я теперь понимаю, что имела в виду Ева, говоря, что я с тобой счастлив. Когда ты вчера спала здесь, на моей кровати, впервые я чувствовал спокойствие, что вот она — идеальная картина: ты, я, моя комната, не надо никуда бежать, ничего не надо доказывать, просто надо быть с тобой рядом.

Рэйнольд внезапно опускает взгляд в пол и снова появляется обеспокоенное выражение:

— Только…

— Что только?

— Я Химера, ты Химера, а еще вчера я прикончил твоего мужа. И ни капли не жалею. С удовольствием бы повторил то же самое!

Я поднимаюсь из кресла, уже не в силах спокойно сидеть. Мне хочется смотреть ему в глаза стоя.

— То, что я Химера — это проблема меня любить?

Он замолкает, растерянный в поисках ответа. Рэй пытается найти решение, переводя взгляд с одной точки на другую. И вот Оденкирк застывает и смотрит в глаза, удивлённо произнося, скорее себе, чем мне:

— Нет. Не проблема. Мне все равно, кто ты. Я уже понял, что ты другая. Не как Химеры.

— Тогда в чем еще проблема?

— Я Химера! — Он почти выплевывает это, как самое грязное ругательство в мире, с яростью расстёгивая часы на левой руке и манжету рубашки. И вскоре вижу на том месте, где когда-то было Солнце, чернеет навязанная Морганом Луна. Я подхожу и легонько касаюсь рисунка, после чего накрываю ладонью, чтобы не видеть знака:

— Ты тоже не Химера, Рэй. И никогда ею не будешь. Потому что ты другой. Еще причина? — Он смотрит умоляюще и горестно — цвет грозы стал темным, почти синим. Но молчит. Тогда я продолжаю врачевать его душевные раны, переходя к третьей названной им причине: — Я не любила Савова. Точнее, когда-то любила, потому что он соблазнил меня, как кучу других жертв, как твою сестру, но когда встретила тебя, я поняла, что ты лучшее, что было в моей жизни, мне не нужен Савов. Я его не люблю. Он и Морган насильственно меня удерживали у Химер, прятали от тебя, заставили выйти замуж. Я и сдалась Сенату, желая избавиться от Виктора, подставив его и рассказав, что творится у Моргана… Только ничего не получилось.

— Но ты здесь. Значит, получилось.

— Я опасна для вас. Если меня обнаружат, сожгут не только меня, но и вас за то, что скрывали преступницу.

Рэй тяжело вздыхает так, будто ему невыносимо слушать это и признавать правду, после чего стискивает в объятиях, зарываясь носом в мои волосы. Приятно. Спокойно. Радостно и желанно.

Почему-то в голове возникает стертое воспоминание — шепот Рэя: «Не бросай, Мелани, не уходи. Если покинешь меня, то я не знаю, что произойдет…»

И словно вторя ему, реальный Рэйнольд шепчет:

— Всё будет хорошо… Всё будет хорошо, девочка моя.

И целует: страстно, нежно, со вкусом горьких сигарет и произнесенных признаний, зарываясь пальцами в мои волосы, как при первом нашем поцелуе. И веришь, что всё будет хорошо. Разве можно не верить человеку, чьи поцелуи, как вино с перцем, а глаза цвета грозы. Я уже говорила, что это самый красивый в мире цвет?