Получилось, что я выбрала Женю, но через несколько дней Алекс снова попал в тюрьму, и о моем выборе так и не узнал. На мои брачные сроки (год плюс полгода по причине отсидок Алекса) накинулась еще пара месяцев. Искать меня было некому. А я осталась жить у Жени в лагерной комнате. Женин отходняк и мою истерику мы пережили вполне прилично и решили забухать. Напряжение последних дней, как говорится, сделало свое дело. Мой невроз вылился в шоу. Я уговорила Женю набрать в лагерной столовке целую стопку тарелок, штук десять-пятнадцать и пойти их бить об стену. Спускать пар, в общем. Я нашла для этого идеальные условия: душевая в коридоре был сразу около входа в корпус. Она представляла собой глухую прямоугольную комнату без окон. Полностью выложенную белым кафелем, как в сумасшедшем доме. Коридор одним концом упирался в столовую, другим – уходил вглубь первого этажа, и первой по этому коридору была Женина комната. Все приемы пищи в столовой давно кончились, все разбрелись по комнатам, поздний вечер. Никого. Женя держал стопку тарелок. А я с размаху крошила их об кафельную стену в паре метров перед собой. Тарелки разбрызгивались на микроэлементы. В конце присоединился Женя. Это было незабываемое ощущение, катарсическое. Думаю, такой аттракцион должен быть в кабинете у каждого психолога. Потом был секс. Засыпая, я немного засомневалась, сойдет ли нам с рук содеянное. Хотя вроде ничего такого. Никого не убили. Все в рамках закона. Женя почему-то был настроен более скептически. А ночью мы проснулись от звуков бьющегося стекла где-то вдалеке по коридору, криков и треска. Как будто кто-то, вдохновленный нами, решил продолжить безобразие. Мы очень удивились, но алкоголь вырубил нас снова. Утром Женя долго собирался с духом, чтобы выйти на завтрак. Но меня, как домашнее животное, нужно было кормить, и он пошел. Там он неожиданно выяснил, что ночью был бунт. Черные ребята – нигерийцы – протестовали против массовых депортаций своих соотечественников на родину. И в знак протеста они выбили все стекла на всем первом этаже, вышибли двери в столовой, а также набили целую гору посуды в душевой. Нам стекла они выбить не смогли из-за помойки, перекрывшей доступ к окну. После этого нигерийцев депортировали всех. А нас возмездие миновало. Мы прожили счастливо почти месяц, пока кто-то из стаффов не поймал Женю в коридоре и не сообщил потихоньку, что все давно в курсе, что он живет тут с девушкойи хорошо бы было иметь совесть.

Совесть – классная штука. Все носятся с ней, как с больным котенком. На самом деле это – паразит. Опухоль, которая выдает себя за орган самоконтроля. Обладание ею – неприятное и болезненное состояние. Она спать не дает по ночам, мучает и сожрать может, если разрастется. Честно говоря, ее необходимо было бы купировать, чтобы начать чувствовать счастье. Мало того, не все себе могут позволить эту роскошь. Но стоит окружающим заподозрить, что у тебя этой опухоли нет, как они начинают волноваться. Ты становишься как бы угрозой их спокойствию. «Немедленно заведи себе совесть! Займи денег и купи! Это такая классная вещь! С ней гораздо веселее!» Не удивлюсь, если когда-нибудь государство придумает принудительные инъекции совести.

Глава 35

Руммейт Евлампий. Блохи в доме. Мансарда, велосипеды. Кино и порошок.

Женя сказал, что его друг, у которого уже есть вид на жительство, развелся со своей датской женой и теперь собирается снять квартиру. Ему были нужны деньги и «руммейты». Он уже присмотрел себе хату, довольно далеко от центра, поэтому недорого. Я ужасно обрадовалась. Даже когда выяснилось, что этим другом является Евлампий, радость не хотела никак покидать меня.

Был там у нас один пожилой хиппи, с плешью и животиком, лет тридцати пяти. Бухал с нами пиво на пешеходке и учил молодежь жизни. Звали его типа Евлампий. Типа забавная кличка. Как-то пили мы на одной площади в Копенгагене. Сначала долго обсуждали возможность стать «гражданином мира», порвав на хуй свой паспорт. Евлампий упрекал нас, молодых анархистов, в недостаточной решительности. Наконец кто-то сказал, что это не прикольно – сидишь все время в одной стране без документов, тоже мне гражданин мира! Потом все уже изрядно напились и стали громко спорить, предлагать свои версии «мира без границ». Разбились на группки, и Евлампия никто не слушал. Он нервничал и, пытаясь обратить на себя внимание, заорал страшным голосом: «Б-ть!» Все с изумлением оглянулись. И мне показалось смешно в этой минутной тишине запрыгнуть на каменную тумбу и театрально выкрикнуть: «Я здесь!» Все очень смеялись. А он поверил. Посмотрел на меня взглядом хищного паука и вечером решил зайти в гости. Уже из-под двери пахло алкоголем. На мой вопрос: «че надо?» я услышала, что бедняга опоздал на поезд и теперь ему негде ночевать. Почему-то мне его было не жаль. И я не открыла. А поднялась по ступенечкам наверх. Там в большой гостиной нашей виллы жил молодой датский певец, хрен знает как его звали. В эту ночь у него в комнате шли съемки нового клипа. Толпились люди, горел свет, играла музыка. Поэтому никто не слышал нескончаемый звон в дверь. Может быть, он и правда опоздал на поезд? Среди ночи звон прекратился, и я вернулась в подвал спать. Евлампий с тех пор меня ненавидел.

Я крякнула, как уездный крестьянин, и махнула рукой. Вариантов было не много. Хата оказалась микроскопической двушкой на первом этаже. Евлампий тоже был не слишком рад – явно не мог мне простить бесчеловечного обращения. Мало того, прямо у входа он прочитал мне нотацию, что нехорошо при живом муже менять бойфрендов, как перчатки. Я попросила его пойти на кол. Еще немного – и мы подрались бы. Отличное начало! Женя вмешался и резонно заметил, что нам все равно придется жить рядом, поэтому лучше полюбить друг друга прямо сейчас. Евлампий пытался полюбить меня еще раз, когда Жени не было дома, буквально через пару дней после ссоры. Мне пришлось выйти на улицу и болтаться там до самого вечера. Потом вернулся Женя, и я попросила его поговорить с другом. Больше Евлампий ко мне не подходил, но напряжение, как электричество, сопровождало наше трио.

Зато появился дом. Я мечтала о кошке. На новоселье. Чтобы был уют. Поэтому мы пошли в зоомагазин и купили водяную черепашку. И лоханку а-ля «бассейн с пальмой». Ночью она стучал костяным брюхом по пластмассовому холмику под пальмой, озиралась и щелкала клювом. Чем не кошка? Нам с Женей досталась отдельная комната с матрасом на полу. Евлампий спал на столе в гостиной. Он утверждал, что ему так очень нравится. На полу спать действительно было прохладно и сыро, все-таки первый этаж. А отопление – это для слабаков, нужно экономить.

Не удивительно, что что-то мешало мне спать. То ли грохот панциря, то ли храп Евлампия. Или комары? Я почесалась, потом еще раз. Включила свет. Проснулся Женя. Комаров не обнаружили и легли снова. Но я продолжала чесаться. Вдруг у меня чесотка? От ужаса я подскочила и опять зажгла свет. Кто-то мелькнул на белой простыне и все прекратилось. Тут же прошла чесотка. Женя пошел курить. Я выключила свет и опять начала чесаться. Включила. Кто-то подпрыгнул и замер. «Мать вашу, блохи!» – догадалась я. И стало как-то невыносимо грустно. Я села и заплакала. Мало мне напастей! Теперь еще блохи! Только все начинает налаживаться, обязательно какая-то глупость! Я тогда не знала, что вся жизнь состоит из таких приливов и отливов глупостей. Теперь блохи уже вряд ли доведут меня до слез. Проснулся Евлампий на столе. И изрек, что блохи – это наказание нам за наши прелюбодейские грехи. Я предложила ему поменяться кроватями. И мы опять полаялись. Остаток ночи мы курили и спали при включенном свете. Утром Евлампий принес какой-то аццкий пестицид и все им облил, включая матрас. Еще одну ночь мы провели с сигаретами в зубах и сидя за столом. Матрас высох, блохи умерли, но черепаха покрылась какой-то паршой. Зеленый панцирь подернулся художественной патиной. Мы долго думали, что делать. Нести черепаху к датскому ветеринару было для нас серьезным ударом по бюджету. И я попросила Женю отнести ее обратно в зоомагазин. Там ее брать отказались, предложили карантин, за который нам нужно было доплатить около 500 крон. Поэтому Женя зашел в другой зоомагазин и, не ведя никаких дипломатических переговоров, подкинул нашу проблему в общий аквариум. Вместе веселее! Там ее найдут и вылечат, выхода не будет. Я вспомнила про детей-подкидышей и поняла, как себя чувствовали их родители. Мы выпили с горя. Обсудили, что такое понятие, как «выпить с горя», есть только о русских. В эту ночь нас блохи не беспокоили. Но потом адаптировались к пестициду и пришли снова.