— Повторяю: не смей входить к Витьке — пьянство травмирует детей, ты это знаешь.

Сима добавила:

— И не пей дома. Пей где хочешь — хоть на улице, хоть за углом.

Игнатьев, надо сказать, с отгороженностью примирился не сразу, хотя сам этого и не понимал. Нет-нет и он входил к ней (стуча в дверь), перетаптывался на входе, после чего мычал и пытался что-то спрашивать. Он вообще вел себя как-то глуповато. А иногда они сталкивались на кухне.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивал он, сипя и отворачивая лицо, чтобы на нее не дышать.

Или:

— Погода неплохая; может быть, я прогуляюсь с Витькой?

Сима чеканила:

— Иди в свой угол.

И говорила вслед:

— Пока пить не бросишь, никакого снисхождения. И даже если совсем бросишь пить, поверю не сразу. Пусть год пройдет…

— Железный характер, — хрипел он.

— А ты как думал.

Ближе к ночи Сима вошла к нему (она постучала в дверь) и, не глянув даже, лежит ли он лицом к ней или лицом к стене, все тем же воздушно-легким шагом худеющего человека прошагала к книжному шкафу:

— Мне нужен Пикассо…

Объявлять прямо и жестко — это стало уже обязательным в ее характере.

— Я была у Корнеева. Он обещал помочь мне с разводом и попросил альбом Пикассо, где же он?..

Игнатьев, уже не чувствующий, лежал в привычной прострации; он лежал на левом боку, а час назад он лежал на правом. С работы он шел выпивать к своему давнему приятелю Шестоперову, оттуда приходил домой и валился на диванчик… сейчас он разлепил глаза и увидел жену, вставшую на цыпочки и заглядывавшую за шкаф. Он не удивился. Удивляться было нечему: он и Сима так долго прожили вместе и так основательно срослись за эти пятнадцать лет, что, как только пришел ее черед и час, жена направилась к разводу тем же путем, что и он. Она тоже захотела обойти гору, а не лезть через. Она обратилась к тому же Ване Корнееву и, быть может, теми же самыми словами Ваню просила и торопила.

Найдя альбом, Сима обмахнула паутину и понесла его, удерживая на весу в тонких худеньких руках.

В голосе звенькнуло ироническое торжество:

— Спи, милый, спи — я заходила по делу.

Удивительны были маленькие ее хитрости: хитрости не женщины, а именно что жены, хотя и разводящейся. Сима чуть ли не ежедневно подсовывала ему газеты, где боролись с алкоголизмом, а также с бытовым пьянством. Она оставляла газеты, особенно же книги, на кухне, возле плиты, где Игнатьев утром заваривал чай и легко похмелялся. Как и все, кто вдруг стал человеком с характером, Сима лишилась былой чуткости; ум ее как бы усох, сделавшись слишком устремленным и негибким — книгу, скажем, она оставляла на столе раскрытой именно на той странице, а не за страницу-две до сценки с моралью. Сима предпочитала, чтоб и картинка была рядом с изображением распада семьи: косматый человеко-алкаш, совсем дикий, потрясал там кулаками, а по углам жались несчастные испуганные его детишки.

— Игнатьев приветствует Шестоперова, — говорил он давнему приятелю примерно в один и тот же час раннего вечера (после работы), возникая на пороге его квартиры: замшелой и заросшей квартиры холостяка.

Квартиры он, по сути, не видел. После приветствия он проходил сразу на его замшелую кухню. Игнатьев не спешил, но и не мешкал. Он извлекал из портфеля бутылку и минутой-двумя позже уже мыл себе граненый стакан.

А одинокий и печальный Шестоперов почти тут же начинал говорить о своем:

— Да, брат! Женщина — это тайна.

Тихий Шестоперов размышлял вслух:

— Я ведь думал, я изучал… Теперь, брат, я знаток женщин, и ты можешь в этом не сомневаться…

Игнатьев пил, и пить ему было уютно. Речь Шестоперова, сидящего напротив, плавно и негромко текла, как течет близкий ручей, на который внимания можно вовсе не обращать, а звуки — не слышать.

— …Однако если у женщины ноги искривлены чуть внутрь, от нее можно ожидать всякого. Особенно к сорока — такие женщины обычно уже невозбуждаемы и потому коварны.

— Н-да, — невпопад вставлял Игнатьев, — с кривыми ногами, конечно.

— Но есть, брат, и другая закономерность: если у нее ноги более пышные к бедрам, она слабовольна, сластена по натуре и устоять не способна. Таких обычно берут грубо…

Погружаясь в опьянение и в нем пребывая, Игнатьев полуспал; он смотрел в окно, а иногда натыкался взглядом на приятеля и тоже смотрел. Люди меняются. Шестоперов был когда-то весельчаком, боевитым малым, но неудачно женился, что обнаружилось совсем скоро: через полгода или даже меньше того жена сбежала с геологом. Она и не подумала вернуться. Она и не подумала оставить ему записку с более или менее красивыми словами. Побег потряс Шестоперова: бедняга не понимал, как это так случилось. Он решил, что в будущем ошибка не должна повториться. Он решил, что надо бы всерьез изучить женщин. И вот уже десять лет он занимался теорией.

— Пойду, — сказал Игнатьев и встал.

Он двинулся к выходу, а давний его приятель, в меру свихнувшийся от холостяцкой жизни, провожал его до лифта.

— Посиди еще, — попросил Шестоперов.

— Нё могу — к десяти надо быть дома.

— Жена ждет? — И Шестоперов, спросивший, печально и завистливо сглотнул ком в горле.

Игнатьев не ответил.

Вернувшись домой к десяти, Игнатьев постоял у подъезда, а потом стал ходить вокруг дома. Сыпал снег. Ждал Игнатьев недолго — врач в свитере и с лыжами на плече уже шла ему навстречу.

Ценя чужое время, Игнатьев сразу же стал ей рассказывать:

— Сима ходит. И работу не бросает… Не жалуется вроде бы.

В интонации голоса он всегда хранил надежду, пусть малую; но надежды не было.

— Да, да, — кивала головой врач, — это известный период. Это хорошо известный период. Он-то и говорит о близком конце.

Они постояли на морозе минуты три.

— …Но у нее нет болей.

— У нее есть боли — не очень пока сильные, она мне вчера жаловалась. Я ей дала таблетки с опием, она, конечно, про опий не знает.

Врач добавила:

— К счастью, если тут уместно о счастье, у вашей жены сильная воля.

Врач глянула на лыжню, которую присыпало снежком. И теперь Игнатьев должен был сам и первый заметить, что мороз и что она-то в свитере, да ведь и лыжи держит.

— Спасибо вам.

— Не за что. — Врач вздохнула. — За здоровьем следить необходимо, все на волоске висим.

Она закрепила ботинки и двинулась по лыжне быстрым, бодрым шагом, взмахивая палками и покачиваясь полнеющим телом.

В субботу с самого утра появилась Марина — Игнатьев слышал, как они с женой вдвоем сели чаевничать на кухне. Оказывается, они виделись в эти дни и перезванивались. Более того: оказывается, они вновь подружились. Они пили чай, воркуя:

— …подруги, как правило, временные. А вот подруги юности — это подруги навсегда.

— Рано ли, поздно ли, мы опять вместе — это как закон, верно, Мариночка?

— Сима, а в кино пойдем?

Похоже было, что в наплыве чувств они там, на кухне, поцеловались.

Когда Игнатьев выполз на кухню глотнуть чаю, Марина поздоровалась сухо. Марина отвернула лицо к чашке чаю, как будто чашка чаю была ей интереснее живого человека. И обе они, женщины, согласно замолчали, показывая, что они уж обговорили и его, и его поведение, что они, разумеется, осудили и что он вне их.

Игнатьев неуместно и как-то глуповато сказал:

— А ведь я гм-м… тоже друг юности.

Они не ответили.

Он удалился в свою комнату, а они затеяли стирку. Сначала женщины переговаривались, а затем послышалось упругое биение струи в ванной, и вот загрохотала стиральная машина. Субботняя неприкаянность тяготила Игнатьева, а этот их грохот и возгласы совместного (и почему-то радостного) труда доставали его каждую минуту, как ни прикрывал, он плотнее дверь.

Прихватив портфель, а в нем бутылку, он отправился к Шестоперову — на замшелую кухню, где холостяк, изучивший женщин до самых глубин, пребывал, как всегда, в полном одиночестве; кажется, он читал.

С удовольствием закрывший книгу, Шестоперов почти тут же заговорил о главном. Зеленоватые его глаза повлажнели:

— …Если у женщины обилие родинок, рассыпанных в области шеи и лица, она, как правило, холодна. Ее надо брать натиском. Она должна быть ошеломлена — согласен?

— Пожалуй.

— И еще оттенок: этот тип женщины максимально возбуждается не после заката, как прочие, а именно с утра…

Жена, бросившая Шестоперова и оставившая столь заметный шрам в его психике, давным-давно родила двух детей. Она жила и уже давным-давно сражалась с переменным успехом за жилье, за зарплату, за красивые тряпки и за крохотное, но свое место под жарким и общим солнцем. Вероятно, она понятия не имела, во что превратился ее бывший весельчак муж.

— Ты с ней ни разу не виделся?

— С кем?

— С женой. С бывшей женой.

— Лет пять назад, — Шестоперов заговорил, припоминая, — она написала мне письмо. Хочу, мол, увидеться — просто, мол, потрепаться и поболтать о жизни. Я отказался. Я ведь ее как тип уже знаю. Она для меня пройденный этап — как ты считаешь?

Игнатьев подумал, что его, Игнатьева, тоже ждет в скором времени одиночество — другое или, допустим, такое же в точности, но даже если полных совпадений и не бывает, все равно неясно, в какую сторону поволокет его судьба, или он сам себя поволокет и чем кончит. И еще он подумал: не спеши над человеком смеяться.

— …Главные характеристики женщины — это ее грудь, ее зад и ее колени — согласен? — ничто так не говорит о закомплексованности женщины, о ее неуверенности, как ее зад…

С тех пор как ушла жена, у Шестоперова не было ни одной женщины, он и не искал с ними встреч, он только готовился; он был теоретик. Он был чист и безгрешен, как ангел. Игнатьев отключился — тихо и непотревоженно пил, уставившись в окно, — сыпал снег.

Дома он сразу же завалился спать — а обе женщины, к этому времени стирку закончившие, теперь убирали квартиру: они делали это в охотку и весело. Сима вытирала пыль, а Марина ходила следом за ней с пылесосом.

— А помнишь, как мы ездили в Углич? Нас запихнули в комнату с храпевшей теткой…