Я перебегала улицу «смерти». Конечно, на самом деле называлась она как-то по-другому. Но, во-первых, настоящего ее названия никто не знал. В центре Берлина тогда, в мае 1945 года, не только табличек на домах — самих домов часто не было, одни руины. Во-вторых, новое название этой улице наши солдаты дали не зря.

Улица была совсем небольшой. По обе ее стороны зияли черными провалами несколько разрушенных зданий, вдали виднелся рейхстаг. Его колоннада хорошо просматривалась с того места, которое после трудных боев за Берлин заняла наша группа. Заняла и остановилась. Ни одного шага из развалин сделать было нельзя. Гитлеровцы контролировали буквально каждый сантиметр дороги. Фашистские снайперы хорошо пристрелялись, и любое движение в этом районе вызывало бешеный огонь. Противник укрепился в угловых домах на перекрестке справа и напротив нас. Я участвовала во многих сражениях, но такого ожесточенного, бессмысленного и отчаянного сопротивления не встречала еще нигде.

Группа, которой я командовала, была частью 4-го отдельного гвардейского минометного дивизиона. Товарищи мои, офицеры, с которыми мы вместе сражались с 1943 года, возглавляли такие же группы в других частях города. И я, впервые приняв командование в такой ответственной операции, жалела, что их нет рядом. Опыт друзей мог бы помочь.

Для нас, минометчиков, ситуация оказалась сложной во всех отношениях. Нужно было поддержать огнем знаменитых «катюш» наступление пехотинцев. Попытаться установить рамы под снаряды даже и думать было нечего — не хватало места, чтобы их разместить. Кроме того, выпускать снаряды по обычной траектории тоже не удавалось. Пехотинцы просили подавить огневые точки, расположенные в подвалах. В таком случае траектория снарядов должна проходить в нескольких сантиметрах от земли. Это ослабляло их действие, но другого выхода просто не нашлось.

Оценив обстановку, я увидела, что работать придется вручную. Во время боя надо запаливать шнур от каждого «головастика» — так мы между собой называли снаряды — отдельно. Причем особая точность требовалась и при определении направления их полета — ведь кругом были свои, часто занимая только разные этажи в одном здании с противником.

…Бой начался неожиданно. Густая кирпичная пыль плотной завесой повисла в воздухе. Грохот минометов и ответный вой немецких «фаустов» заглушали слова команды. Но в штурмовой группе подобрались опытные бойцы. Мы устанавливали снаряды, тянули от них шнуры (где уж тут соблюдать определенные техникой безопасности положенные 10 метров!), запаливали их самыми обычными спичками. Ракеты крушили стены старинных домов, на мгновение принося удовлетворение от точности попадания, которое тут же забывалось в ожесточении боя.

Во время короткой передышки ко мне подошел командир батальона пехотинцев. Лицо обветренное, усталое. Чуть раньше, когда моя группа поступила к нему в распоряжение, мы успели познакомиться. И я улыбнулась про себя, вспомнив, с каким изумлением и разочарованием встретил он командира долгожданного подразделения «катюш» — женщину! А теперь убедился, что штурмовая группа ракетчиков работает как надо, и пришел с просьбой поддержать огнем.

В подвале дома, где мы находились, разместились наши раненые бойцы. Фашисты, узнав об этом, открыли канализационные трубы. Хорошо, что коммуникации где-то были разрушены и уровень воды поднимался медленно. Но ведь из этих подвалов невозможно было выбраться: над головой — остов здания и небо, впереди — та самая улица «смерти».

— Придумай что-нибудь, Владимировна, — попросил майор. Он успел услышать, как меня называли бойцы, и смирился с моим мальчишечьим видом и девчоночьим голосом.

Взвесили обстановку. Выход был один: ударить по зданию, где засели гитлеровские снайперы, с двух сторон — из нашего дома и из противоположного. Вот когда я по-настоящему оценила запасливость нашего сержанта Новикова. У него в избытке оказался бикфордов шнур, спички и даже так необходимый сейчас стальной трос.

Дождались сумерек. Специально на длительное время сделали передышку, прекратили огонь. А потом… «Залп!» — скомандовала я своим ребятам и тут же рванулась с двумя солдатами на противоположную сторону улицы. Но добежать мы не успели. Снайперы очнулись от внезапного удара, булыжник вокруг зазвенел от пуль — пришлось падать. Лежали неподвижно, дожидаясь помощи от товарищей. Рука задеревенела, сжимая стальной трос, который я тянула из нашего поста. Снова залп, и под его грохот мы оказались на другой стороне.

И вот мы уже машем оставшимся на другой стороне: «Давай!» Конец проволоки натянулся в руке. На том конце на него подвесили 100-килограммовую мину, и наша группа, сдирая в кровь ладони, начала перетаскивать ее к себе. Весь расчет участвовал в этой операции. Торопились, помня, что судьба раненых зависит от нас. И наступил момент, когда мы смогли дать залп. После выстрелов осели проемы неприступного здания, под его обломками погибли эсэсовцы с фаустпатронами. Раненых можно было переправлять в медсанбат.

Это было в сумерках. А утром вместе с апрельским рассветом в наше неуютное пристанище ворвались треск выстрелов и рокот моторов. Приготовились к новому бою. Подтащили снаряды к амбразурам.

— Внимание! Следите за командой…

Тянулись минуты, не хватало воздуха.

— Залп!

По очереди ударили оба расчета. Все загудело, обрушилось всем.

— Скорей, еще скорей, еще пару мин! — кричит комбат.

Гул боя внезапно замолк. Потом где-то справа забили наши автоматы и раздалось «ура!» атакующих. Около нас стало тихо. Это пехотный батальон после нашей подготовки начал занимать улицу за улицей. Только теперь я почувствовала в ладони боль: осколок торчал в мизинце, заливая руку кровью. А я и не заметила его во время боя.

Старшина принес санпакет, наспех перевязал руку. Мы пересчитали людей, несложное имущество и стали ждать дальнейших приказов из штаба. После напряжения боя все молчали, и только словоохотливый старшина, пытаясь «заговорить» мою боль, все рассказывал, как комбат никак не мог поверить, что среди так отчаянно воюющих ленинградцев — женщина, да еще артиллерист — бог войны! Да еще всю войну прошла…

Это был только один из эпизодов штурма Берлина. Мы знали, что на всех подступах к рейхстагу так же самоотверженно дерутся наши товарищи, что многих мы не увидим больше, собравшись вместе у поверженного фашистского логова. И с новой силой разгорелся в наших сердцах гнев против ненавистного врага и страстная жажда Победы. К памяти об этих последних днях взывает многое: встречи с друзьями, кинофильмы, книги. Когда я слышу песню из кинофильма «Белорусский вокзал» и слова «нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим», снова и снова рождаются в душе воспоминания о той святой ярости — это не громкая фраза, — с которой мы дрались в майские дни в Берлине.

Отчетливо стоит перед глазами еще один момент. Наши фамилии — первые — уже краснели на стенах рейхстага, но группа, которой я командовала, снова была на боевых позициях на улице «смерти». Мы получили приказ не стрелять. Город горел. Треск огня да случайные далекие выстрелы только подчеркивали гнетущую тишину, спустившуюся над местом яростного сражения. Она давила в уши, нагнетала страшное напряжение. Гитлеровцы, видимо, испытывали те же чувства, потому что было видно, как, забыв о бдительности, фашисты выползали из своих укрытий на разведку. Так продолжалось несколько часов.

Вдруг четко, резко, словно стук метронома, раздался звук шагов по булыжнику. Под белым флагом по нашей улице шли советские парламентеры в парадной форме. Нарушая все уставы, приказы, забыв об опасности, вслед за ними выскакивали из развалин люди. В пороховой гари, кирпичной пыли, черные от усталости, они бросали вверх пилотки, размахивали оружием, и один сплошной крик радости стоял над улицей. И я кричала и плакала вместе со всеми. Это были первые слезы за все время войны.

Не дни, не месяцы — годы боев приучили нас к замкнутости. Мы теряли друзей, родных. Но потери вынуждали нас не плакать, а стискивать зубы и сжимать кулаки. А сейчас я плакала. Мы участвовали в таких сражениях, о которых словами рассказать невозможно. Мы поседели в свои двадцать с небольшим лет. И вот наконец наступил тот момент, о котором долго мечтала наша далекая, многострадальная и разоренная Родина. Там, дома, в Ленинграде, об этом моменте узнают позже. Сейчас мы плакали, пели и обнимали друг друга за всех…

Но для меня, как и для многих солдат, служба еще не закончилась. 9 мая моя группа получила необычный приказ: охранять особняк Геббельса. Его владелец только что сбежал в неизвестном направлении, и до подхода официальных лиц здесь все должно было остаться в неприкосновенности.

Мы подъехали к особняку вечером. Осмотрели здание, территорию вокруг него. Это был один из глухих уголков леса под Берлином. Укреплен он был отменно, но сейчас это место словно вымерло. Я расставила часовых. Остальные устроились на отдых, первый за эти трудные недели боев. Расположились мы со смехом и шутками в спальне жены Геббельса. Все семь человек улеглись на одной кровати. Она была такой огромной, что мы спокойно на ней разместились по фронтовой привычке — звездочкой (головами вместе). Легли не раздеваясь, с автоматами на груди. Почти всех сразу сморил сон. Я же лежала, прислушиваясь к каждому шороху, к шагам часовых, и невольно в этот первый день Победы вспоминала свой путь от Ленинграда к Берлину, юность, прошедшую в войне.

Многие люди и тогда, на фронте, и сейчас, узнавая о моей жизни, удивляются: как это женщина смогла всю войну быть на переднем крае, участвовать в таких тяжелых сражениях! Действительно, до конца 1942 года я воевала под Ленинградом. Была снайпером, разведчиком, связистом, потом судьба моя стала тесно связана с 6-й гвардейской Краснознаменной Ленинградской, Берлинской, орденов Кутузова и Богдана Хмельницкого (минометной) бригадой.