1956

Сибиринка

Я вернулась, миленький, на короткий срок, а в глазах — сибúринка, таежный огонек. Тот, что мне высвечивал, темно-золотой, енисейским вечером с той горы крутой. Ты не сам ли, миленький, отпустил меня. Ты не ждал сибиринки — нового огня. Руки мои жадные ты не удержал. Слова долгожданного ты мне не сказал… Путь наш пройден-вымерен, как река Нева: ведь в глазах — сибиринка, и она права. Сыплет дождик сыренький, дождик городской. …Не покинь, сибиринка, поздний праздник мой.

1959

Из писем с дороги

I. «Темный вечер легчайшей метелью увит…»

Темный вечер легчайшей метелью увит, волго-донская степь беспощадно бела… Вот когда я хочу говорить о любви, о бесстрашной, сжигающей душу дотла. Я ее, как сейчас, никогда не звала. Отыщи меня в этой февральской степи, в дебрях взрытой земли, между свай    эстакады. Если трудно со мной — ничего, потерпи. Я сама-то себе временами не рада. Что мне делать, скажи, если сердце мое обвивает, глубоко впиваясь, колючка, и дозорная вышка над нею встает, и о штык часового терзаются низкие    тучи? Так упрямо смотрю я в заветную даль, так хочу разглядеть я далекое, милое    солнце… Кровь и соль на глазах! Я смотрю на него сквозь большую    печаль, сквозь колючую мглу,    сквозь судьбу волгодонца… Я хочу, чтоб хоть миг постоял ты со мной у ночного костра — он огромный, трескучий    и жаркий, где строители греются тесной гурьбой и в огонь, неподвижные, смотрят овчарки. Нет, не дома, не возле ручного огня, только здесь я хочу говорить о любви. Если помнишь меня, если понял меня, если любишь меня — позови, позови! Ожидаю тебя так, как моря в степи ждет ему воздвигающий берега в ночь, когда окаянная вьюга свистит, и смерзаются губы, и душат снега; в ночь, когда костенеет от стужи земля — ни костры, ни железо ее не берут. Ненавидя ее, ни о чем не моля, как любовь беспощадным становится труд. Здесь пройдет, озаряя пустыню, волна. Это все про любовь. Это только она.

II. «Я сердце свое никогда не щадила…»

Я сердце свое никогда не щадила: ни в песне, ни в дружбе, ни в горе, ни    в страсти… Прости меня, милый. Что было, то было. Мне горько. И все-таки все это — счастье. И то, что я страстно, горюче тоскую, и то, что, страшась небывалой напасти, на призрак, на малую тень негодую. Мне страшно… И все-таки все это — счастье. Пускай эти слезы и это удушье, пусть хлещут упреки, как ветки в ненастье: страшней всепрощенье. Страшней    равнодушье. Любовь не прощает. И все это — счастье. Я знаю теперь, что она убивает, не ждет состраданья, не делится властью. Покуда прекрасна, покуда живая, покуда она не утеха, а счастье.

III. «…Пусть падают листки календаря…»

…Пусть падают листки календаря, пусть будет долог жизненный твой путь. Но день двадцать шестого октября, но первый снег его — забудь.    Совсем забудь. Как не было… Тот мокрый, вьюжный снег, застывшее движенье городское и дó смерти счастливый человек, под артогнем бредущий человек в жилье чужое, но еще людское. Как буйствовала в подворотне мгла, голодная, в багровых вспышках вьюга! Как я боялась в доме — как ждала войной-судьбою суженого друга. О первый грозный, нищий наш ночлег, горсть чечевицы, посвист канонады и первый сон вдвоем…    Забудь о нем навек. Совсем забудь. Как не было. Так надо.

IV. «О, кáк я от сердца тебя отрывала!..»

О, кáк я от сердца тебя отрывала! Любовь свою — не было чище и лучше — сперва волго-донским степям отдавала… Клочок за клочком повисал на колючках. Полынью, полынью горчайшею веет над шлюзами, над раскаленной землею… Нет запаха бедственнее и древнее, и только любовь, как конвойный, со мною. Нас жизнь разводила по разным дорогам. Ты умный, ты добрый, я верю доныне. Но ты этой жесткой земли не потрогал, и ты не вдыхал этот запах полыни. А я неустанно вбирала дыханьем тот запах полынный, то горе людское, и стало оно, безысходно простое, глубинным и горьким моим достояньем. …Полынью, полынью бессмертною веет от шлюзов бетонных до нашего дома… Ну как же могу я, ну как же я смею, вернувшись, «люблю» не сказать    по-другому!