Ноябрь 1952 г.

Песня о «Ване-коммунисте»

Памяти

Всеволода Вишневского,

служившего пулеметчиком на

«Ване-коммунисте» в 1918 году.

Был он складный волжский пароходик, рядовой царицынский бурлак, В ураган семнадцатого года сразу поднял большевистский флаг. И когда на волжские откосы защищать новорожденный мир прибыли кронштадтские матросы, — приглянулся им лихой буксир. И проходит срок совсем недолгий, — тот буксир — храбрей команды нет! флагманом флотилии на Волге назначает Реввоенсовет. Выбирали флагману названье, — дважды гимн исполнил гармонист. Дали имя ласковое — Ваня, уточнив партийность: коммунист. «Ваня» был во всем слуга народа, свято Революции служил. «Ваня» в легендарные походы волжскую флотилию водил. А страна истерзана врагами… И пришел, пришел момент такой, — у деревни Пьяный Бор на Каме флагман в одиночку принял бой… …Ой ты, красное, родное знамя, над рекой на миг один склонись: у деревни Пьяный Бор на Каме тонет, тонет «Ваня-коммунист». Он лежал на дне четыре года, но когда оправилась страна, — «Ваня-коммунист», слуга народа, поднят был торжественно со дна. Дышит Родина трудом и миром, и по милой Волге вверх и вниз девятнадцать лет простым буксиром ходит, ходит «Ваня-коммунист». Тянет грузы — все, что поручают, работящ, прилежен, голосист… Люди понемножку забывают, чем он славен — «Ваня-коммунист». Только взглянут — что за пароходик, с виду старомоден, неказист? Точно все еще в кожанке ходит бывший флагман «Ваня-коммунист». Он живет — не тужит, воду роет, многих непрославленных скромней, — вплоть до августа сорок второго, вплоть до грозных сталинградских дней. Дни огня, страдания и славы, ливни бомб, и скрежет их, и свист… И становится на переправу старый флагман — «Ваня-коммунист». Из пылающего Сталинграда он вывозит женщин и ребят, а гранаты, мины и снаряды тащит из-за Волги в Сталинград. Так он ходит, ветеран «гражданки», точно не был никогда убит, в комиссарской старенькой кожанке, лентой пулеметною обвит. Так при выполнении заданья, беззаветен, всей душою чист, ночью от прямого попаданья погибает «Ваня-коммунист». Тонет, тонет вновь — теперь навеки, — обе жизни вспомнив заодно, торжествуя, что родные реки перейти врагам не суждено… …Друг, не предавайся грустной думе! Ты вздохни над песней и скажи: «Ничего, что „Ваня“ дважды умер. Очень хорошо, что дважды жил!»

1953

Бабье лето

Есть время природы особого света, неяркого солнца, нежнейшего зноя. Оно называется    бабье лето и в прелести спорит с самою весною. Уже на лицо осторожно садится летучая, легкая паутина… Как звонко поют запоздалые птицы! Как пышно и грозно пылают куртины! Давно отгремели могучие ливни, все отдано тихой и темною нивой… Все чаще от взгляда бываю счастливой, все реже и горше бываю ревнивой. О мудрость щедрейшего бабьего лета, с отрадой тебя принимаю… И все же, любовь моя, где ты, аукнемся, где ты? А рощи безмолвны, а звезды все строже… Вот видишь — проходит пора звездопада и, кажется, время навек разлучаться… …А я лишь теперь понимаю, как надо любить, и жалеть, и прощать, и    прощаться…

1956

Перед разлукой

Я все оставляю тебе при уходе: все лучшее    в каждом промчавшемся годе. Всю нежность былую,    всю верность былую, и краешек счастья, как знамя, целую: военному, грозному    вновь присягаю, с колена поднявшись, из рук отпускаю. Уже не узнаем — ни ты и ни я — такого же счастья, владевшего нами. Но верю, что лучшая песня моя навек сбережет отслужившее знамя… …Я ласточку тоже тебе оставляю из первой, бесстрашно вернувшейся стаи, — блокадную нашу, под бедственной крышей. В свой час одинокий    ее ты услышишь… А я забираю с собою все слезы, все наши утраты    удары,      угрозы, все наши смятенья,    все наши дерзанья, нелегкое наше, большое мужанье, не спетый над дочкой    напев колыбельный, задуманный ночью военной, метельной, — неспетый напев, — ты его не услышишь, он только со мною — ни громче, ни тише… Прощай же, мой щедрый! Я крепко любила. Ты будешь богаче — я так поделила.