Октябрь 1942 г.

Отрывок

…Октябрьский дождь стучит в квадрат    оконный. глухие залпы слышатся вдали. На улицах, сырых и очень темных, одни сторожевые патрули. Мерцает желтый слепенький фонарик, и сердце вдруг сжимается тоской, когда услышишь:      — Пропуск ваш, товарищ… — Как будто б ты нездешний и чужой. — Вот пропуск мой. Пожалуйста,    проверьте. Я здешняя, и этот город — мой. У нас одно дыханье, дума, сердце… Я здешняя, товарищ постовой. …Но я живу в квартире, где зимою чужая чья-то вымерла семья. Все, что кругом, — накоплено не мною Все — не мое, как будто б я — не я. И точно на других широтах мира, за целых два квартала от меня, моя другая — прежняя квартира, без запаха жилого, без огня. Я редко прихожу туда, случайно. Войду — и цепенею, не дыша: еще не бывшей на земле печалью без слез, без слов терзается душа… Да, у печали этой нет названья. Не выплачешь, не выскажешь ее, и лишь фанерных ставенек стенанье негромкое — похоже на нее. А на стекле — полоски из бумаги, дождями покороблены, желты: неведенья беспомощные знаки, зимы варфоломеевской кресты. Недаром их весною отдирали те, кто в жилье случайно уцелел, и только в нежилых домах остались бумажные полоски на стекле. Моя квартира прежняя пуста, ее окошки в траурных крестах. Да я ли здесь жила с тобой? Да я ли кормила здесь когда-то дочерей? Меня ль, меня ль глаза твои встречали у теплых, у клеенчатых дверей? Ты вскакивал, ты выбегал к порогу, чуть делались шаги мои слышны. Ты восклицал: — Пришла? Ну, слава    богу! — А было тихо — не было войны. И странно: в дни обстрелов и бомбежек, когда свистела смерть на всех углах, ты ждал меня, ни капли не тревожась, как будто б я погибнуть не могла; как будто б я была заговоренной несокрушимой верностью твоей. И тот же взгляд — восторженный,    влюбленный — встречал меня у дорогих дверей. Я все отдам — любовь, и вдохновенье, и славу, щедро данную войной, — за ту одну минуту возвращенья к тебе, под кров домашний, старый, мой… Как будто я ослепла и оглохла: не услыхать тебя, не увидать. Я слышу только дождь: он бьется    в стекла, и только дождь такой же, как тогда…

Октябрь 1942 г.

Третье письмо на Каму

…О дорогая, дальняя, ты слышишь? Разорвано проклятое кольцо! Ты сжала руки, ты глубоко дышишь, в сияющих слезах твое лицо. Мы тоже плачем, тоже плачем, мама, и не стыдимся слез своих: теплей в сердцах у нас, бесслезных и    упрямых, не плакавших в прошедшем феврале. Пусть эти слезы сердце успокоят… А на врагов расплавленным свинцом пускай падут они в минуты боя за все, за всех, задушенных кольцом. За девочек, по-старчески печальных, у булочных стоявших у дверей, за трупы их в пикейных одеяльцах, за страшное молчанье матерей… О, наша месть — она еще в начале, — мы длинный счет врагам приберегли: мы отомстим за все, о чем молчали, за все, что скрыли от Большой Земли! Нет, мама, не сейчас, но в близкий    вечер я расскажу подробно обо всем, когда вернешься в ленинградский дом, когда я выбегу к тебе навстречу. О, как мы встретим наших    ленинградцев, не забывавших колыбель свою! Нам только надо в городе прибраться: он пострадал, он потемнел в бою. Но мы залечим все его увечья, следы ожогов злых, пороховых. Мы в новых платьях    выйдем к вам навстречу, к «Стреле»,    пришедшей прямо из Москвы. Я не мечтаю, — это так и будет. Минута долгожданная близка. Но тяжкий рев разгневанных орудий еще мы слышим: мы в бою пока. Еще не до конца снята блокада… Родная, до свидания!      Иду к обычному и грозному труду во имя новой жизни Ленинграда.

Ночь с 18 на 19 января 1943 г.

«Ты слышишь ли? Живой и влажный ветер…»

Ты слышишь ли? Живой и влажный    ветер в садах играет, ветки шевеля! Ты помнишь ли, что есть еще на свете земной простор, дороги и поля? Мне в городе, годами осажденном, в том городе, откуда нет путей, все видится простор освобожденный в бескрайней, дикой, русской красоте. Мне в городе, где нет зверей домашних, ни голубей, — хотя б в одном окне, — мерещатся грачи на рыжих пашнях и дед Мазай с зайчатами в челне. Мне в городе, где нет огней вечерних, где только в мертвой комнате окно порою вспыхнет, не затемнено, а окна у живых — чернее черни, — так нужно знать, что все, как прежде,    живо, что где-то в глубине родной страны все те же зори, журавли, разливы, и даже города освещены; так нужно знать, что все опять вернется оттуда, из глубин, сюда, где тьма, — что я, наверно, не смогла б бороться, когда б не знала этого сама!