И пришли они к совершенно противоположным результатам! Разумеется, они не могли и догадываться о том, что впоследствии столь же яростные споры развернутся вокруг истинного числа жертв рейхсканцлера со товарищи, — причем тоже на математической подкладке, — и люди так и не придут на этот счет к единому выводу, хотя и от попыток найти его тоже не откажутся. Однако и самым выдающимся математическим умам не под силу найти формулу, способную разрешить проблему двуединого вопроса:

Убили эти люди одного или тысячу?

Но дело даже не в этом; для чего им понадобилось убивать хотя бы одного?

Для похода на Бонд-стрит эмигрантской троице, — Монти, Гого и Капитану, — исторические аллюзии не требуются. Достаточно одного взгляда на витрину Эспри: ножи для разрезания бумаг, инкрустированные брильянтами, прогулочные трости с набалдашником из горного хрусталя, вправленным в золотое кольцо, мини-портфельчики из зеленой крокодиловой кожи для визитных карточек, — чтобы, вернувшись в эмигрантский пансион, принести с собой надлежащее ощущение, а именно, что ты прошел под парусом Суэцким каналом Всемирной империи британской роскоши, каковым и является этот квартал между Пикадилли и Оксфорд-стрит. Достаточно одного взгляда на экспозицию в художественном салоне у Эгню с полотнами, на которых царит семейная идиллия аристократов, беспечальными водянисто-голубыми глазами взирающих из дорических павильонов в английский парк; или на экспозицию в салоне у Уилденстейна с манерными полотнами в стиле рококо, на одном из которых фрагонаровский пастушок поет серенаду белой, как эмаль, попке полуобнаженной шоколадницы, — и ты с облегченным вздохом поймешь, что европейская культура все еще существует и по-прежнему продается. На примере Филиппа Джонсона, шляпных дел мастера, поставщика Его Величества Георга VI (семейное ателье существует с XVIII века и обслуживает самые высокопоставленные головы), Монти, Гого и Капитан могли бы убедиться в том, что и на охоту следует надевать разные головные уборы, — в зависимости от того, на какого зверя предстоит охотиться: твердую фетровую черную кепку с козырьком (обладающую и противоударными свойствами) для бешеной скачки, в которую выливается охота на лис, и мягкую бежево-красную шапку с наушниками из шотландского твида для охотников на дичь, которым предстоит встретить залпами из дробовиков болотных куропаток, поднятых собаками и в смертельном страхе взметнувшихся навстречу охотникам… Остается только вообразить своеволие безупречно красивых дамских головок, носивших поверх пышных волос, тщательно уложенных горничными, осыпанные жемчугами бальные диадемы, те самые диадемы, что нынче мирно покоятся на алых шелковых подушках в торговом доме ювелира С. Дж. Филипса. И тогда ты сможешь понять замечание, брошенное Соней Кнапп Капитану в ходе его второго визита в Хэмпстед, после того, как на вопрос, что он успел сделать, тот ответил:

— Присмотрелся к Бонд-стрит!

— Послушай, это же совершенно не для тебя, — говорит Соня. — Там ведь и нет ничего, кроме ювелирных магазинов и художественных лавок.

Тем самым она непринужденно ставит его на место, — на и без того чересчур знакомое ему место: хотя, на взгляд среднего эмигранта, ему удалось переправить за границу существенную часть состояния, самой этой суммы хватит как раз на годичное пребывание одного человека в меблированных комнатах и на жизнь без каких бы то ни было не подобающих беглецу излишеств, а именно без табака, выпивки или оплаченных любовных утех. Стремясь загладить допущенную женой неловкость, Пауль на следующий день приглашает Капитана попить чаю в клубе на Пэлл-Мэлл, где Британская империя предстает, если так можно выразиться, в облаке дыма гаванских сигар и в запахе виски-с-содовой, проплывающих над головами читающих газеты джентльменов в полосатых брюках, подобно тому, как проплывают в католическом небе облака над головами святых и спасенных на огромных настенных полотнах, висящих в барочных австрийских монастырях. В этом принявшем имперский размах помещении для мальчишника, — женщин в клуб на Пэлл-Мэлл не допускают, — где британский лев таится в увитых зеленью словесных конструкциях из верхней и нижней палаты парламента, чтобы, даже находясь под угрозами рейхсканцлера, ежедневно, с часу до трех, вкушать самую малость покоя, всласть отрычавшись в утренние часы в каком-нибудь ответственном за перевооружение министерстве Уайтхолла, — Пауль Кнапп клубным шепотом предлагает своему другу Капитану опуститься в клубное кресло. Они утопают в многозначительно глубоких и откидывающихся назад, превращающихся разве что не в лежанки, конструкциях: здесь не столько сидишь, сколько возлежишь. На венского буржуа в душе у Капитана все это производит сильное впечатление, он просто немеет, потому что оба заранее выработанных представления о том, что такое клуб и чему он, собственно говоря, служит, рассыпаются при ближайшем рассмотрении в прах, — а именно в ходе чаепития в новом Карлтон-клубе. С точки зрения венца, любой клуб должен оказаться чем-то вроде венского Жокей-клуба во дворце Паллавичини: кавалеры Золотого руна с неукротимым тщеславием коннозаводчиков, стремящиеся ввести австрийских рысаков в интернациональный мир скачек, былые придворные, проклинающие коммерциализацию рыцарственного спорта, пуская в ход непонятно звучащие венгерские ругательства, сохранение сословной чести, святость данного слова, защита чести дам из аристократических кругов, в крайнем случае, даже дуэли, размышления на тему о том, является ли роялизм, — и теперь, после успешного провозглашения республики, — делом чести для всех членов клуба, раз уж они поклялись императору в бакенбардах на верность страшными клятвами надворных и тайных советников… К тому же такой забавный персонаж, как граф Адальберт Штернберг, постоянно ноющий и то и дело сутяжничающий, — тот самый Мончи Штернберг, которого обвинили в стремлении оевреить клуб, в ответ на что он выпустил памфлет под названием «Поругание нравственности в Жокей-клубе», полностью обелив себя от навета.

Лондонский же клуб всегда представлялся Капитану (помимо мифопоэтических лекций доктора Томаса Магнуса, прослушанных в венской Шотландской гимназии) прежде всего приятной с виду, устланной и увешанной коврами приемной (а то и прихожей) мировой политики, по которой из конца в конец прохаживаются рослые костлявые джентльмены, встряхивая лед в бокалах с джином, то и дело залезая в карман жилетки за миниатюрными серебряными ножницами, чтобы молниеносно срезать с карты какое-нибудь индусское княжество у подножия Гималаев и передать этот клочок собеседнику; приемной, в которой раздел Австро-Венгерской империи был произведен заблаговременно и бесшумно штрихами на картах Генерального штаба, в которой адмиралы в кожаных тужурках (или, как минимум, этими тужурками пахнущие) обмениваются данными о контрольном пакете акций Суэцкого канала, извлекая свою цифирь из плоских табакерок с монограммами…

И, как сказано выше, оба эти представления летним днем 1939 года рассыпались во прах. С изумлением уставился Капитан на сравнительно молодого человека в дальнем конце помещения, самозабвенно занятого вышиванием на пяльцах. Появляется лакей, держа обеими руками серебряный поднос, снабженный двумя изящными ручками, на котором находится все необходимое для чайной церемонии: серебряный заварной чайник, серебряный кувшинчик с молоком, сахарница со щипцами, второй чайник, наполненный кипятком, блюдо с бисквитами и вазочка, в которой лежит чайное ситечко, и ставит поднос на столик, за которым сидит занятый вышиванием джентльмен. Тот откладывает пяльцы, закатывает глаза, делает глубокий вдох и осеняет себя крестным знамением, лакей убирает посуду, а невозмутимый член нового Карлтон-клуба, на которого, ничего не понимая и утратив дар речи, смотрит Капитан Израиль Своей Судьбы, вновь принимается за вышивание. Пауль Кнапп, разумеется, замечает удивление своего друга; постучав по ручке клубного кресла, он шепчет ему:

— Это близкий родственник министра иностранных дел, лорд Галифакс. Влиятельное семейство эти Галифаксы, и набожное к тому же.