Давай забудемся. Взгляни перед собой.

Пусть ветер осени возьмет себе в награду

Усталую любовь, забытую отраду,

И гладит волосы, задетые совой.

Отвыкнем от надежд. И, душу не тираня,

Сердца научатся покою умиранья

У красок вечера над сумерками крон.

Будь перед сумраком тиха, как перед схимой,

И помни: ни к чему тревожить вещий сон

Недоброй матери - природы нелюдимой.

СТИХИ, ЗА КОТОРЫЕ ОКЛЕВЕЩУТ

Перевод А. Гелескула

До гроба этот вечер не забуду.

Я к твоему прислушивался сну

И вдруг постиг, услышав тишину,

Как пусто все, как мертвенно повсюду.

Любовь моя! Тебе, такому чуду,

Как первоцвету, жить одну весну!

О темный страх, в котором я тону!

Но спи же, спи. Я здесь, я спать не буду.

О бедная любовь, как ты хрупка!

Глядится смерть из сонного зрачка,

И вздох похож на смертное удушье.

О сонный смех, в котором тайно скрыт

Тот роковой, тот жуткий смех навзрыд...

Очнись, молю! Скажи - бессмертны души?

СБОР ВИНОГРАДА

Перевод Федора Сологуба

О, что в душе моей поет,

Когда с рассудком я в разлуке?

Какие сладостные звуки!

То кровь поет и вдаль зовет.

То кровь и плачет, и рыдает,

Когда душа умчится вдруг,

Неведомый услыша звук,

Который тотчас умолкает.

О, кровь из виноградных лоз!

О ты, вино из вены черной!

Играйте, пойте! Чары грез

Несите нам! Четой проворной

Гоните душу, память прочь

И на сознанье киньте ночь!

СТИХИ ЮНОСТИ. УТРЕННИЙ БЛАГОВЕСТ

 Перевод А. Эфрон

Пурпурно-рыжая Аврора

Последних жарких дней огнем,

Как страстью, жаждущей простора,

Обуревает окоем.

Ночь, отливая синевою,

Истаивает, словно сон.

Коралловою полосою

Угрюмый запад обнесен.

Вдоль затуманенной равнины

Росы мерцают светляки.

Луч солнечный, косой и длинный,

Вперяется в клинок реки.

С невнятным шумом пробужденья

Свивается в один венок

Дыханье каждого растенья

Почти невидимый дымок.

Все ярче, шире и привольней,

Подробней дали полотно:

Встает село под колокольней;

Еще одно; еще одно

Зарделось - в нем взыграло пламя.

Багровым отсветом небес

Оно сверкнуло над полями,

Метнулось в молчаливый лес,

Отброшенное мимоходом

Зеркальным лемехом сохи.

Но вот, в согласии с восходом,

Заголосили петухи,

Вещая час большого неба,

Глаз, протираемых до слез,

Куска проглоченного хлеба

И стука первого колес,

Час неуюта и озноба,

Пронзительного лая псов

И вдоль тропы - одной до гроба

Тяжелых пахаря шагов.

А вслед - последняя примета

Дня, распростершего крыла:

Творцу Любви, рожденью света

Поют хвалу колокола.

УЖИН

 Перевод Г. Шенгели

В каморке холодно и сумрачно, и муж

Вернулся весь в снегу, и так как он к тому ж

Три дня уже молчит и ртом поводит сжатым,

Жена тревожится и все грозит ребятам.

Кровать, сундук дрянной, четыре стула, стол

С ногой надломленной и полог, что расцвел

Размазами клопов по ткани, прежде белой;

Все дышит мерзостью и грязью застарелой.

Муж - крутолоб; глаза с огнем суровых дум,

В которых светится порой душа и ум;

Таких, как он, зовут обычно "парень дюжий";

Жена и молода, и прочих баб не хуже.

Но гибельной рукой их душит Нищета,

И быстро, каждый день, сдирается с них та

Почтенность грустная, что в человечьем горе,

И стать им грубыми самцом и самкой вскоре!..

Все с жадностью они сгрудились у стола,

Вкруг супа с требухой, и тень их облегла,

Кривясь уродливо и шевелясь понуро,

Все стены: лампа там была без абажура.

Ребята, хоть бледны, но крепки, вопреки

Ужасной худобе: тяжелые деньки

Зимой без топлива им проводить случалось,

А лето духотой каленой к ним спускалось.

У ржавого ружья, что на гвозде висит

И, чуть освещено, являет странный вид,

В шкафу замызганном, вполне под стать каморке,

Глаз полицейского мог увидать бы зоркий

Десяток пыльных книг, прошедших сотни рук,

Тома "истории", "естественных наук".

В кровати же найти, в глуби, под тюфяками

Романы старые с разбухшими углами.

Едят. Отец угрюм и сумрачен, жует,

Еду отвратную запихивая в рот;

В его лице едва ль покорность кто уловит,

И нож он, кажется, к другим делам готовит.

Жене пришла на ум подружка прежних лет,

Есть у которой все: и дом свой, и обед;

А дети - кулачки в глаза сухие тычут,

Сопят над мискою и выделанно хнычут.

ПОБЕЖДЕННЫЕ

I

 Перевод Г. Шенгели

Так! Идеал погиб, а жизнь триумфы правит,

И, диким ржанием пронзая даль насквозь,

Конь победителя там братьев наших давит,

Грызя, - но гибнуть им хоть ярко довелось.

Мы ж, уцелевшие, увы, среди разгрома,

Понуря голову, потупя тусклый взор,

В отчаянье, в крови, в грязи, без сил, без дома,

Глотая стон, влачим бесчестье и позор,

Бредем по воле тьмы, по прихоти дороги,

Бредем, подобные убийцам и ворам;

Нам будущего нет; мы сиры и убоги,

И наш знакомый лес, пылая, светит нам!

Ах! Так как жребий наш решен, так как надежде

Отныне места нет, так как разбиты мы,

И ярость ни к чему не приведет, как прежде,

И так как ненависть бесплодно жжет умы,

Нам остается лишь, в глубинах ночи черной,

Смешной назвав мечту о благости молитв

Надгробных, - умирать безвестно и покорно,

Как должно тем, кто смят в дыму последних битв.

II

 Перевод Г. Шенгели

Сиянье слабое трепещет в глуби горней,

И ветер ледяной, внезапно разъярен,

В лесу взъерошив лист, рванул цветы на дерне...

Рассвет! Все возродил холодной лаской он.

Восток из рыжего стал розов. Звезды нежно

Затаяли, лазурь в румянце серебря;

Уже петух поет, страж точный и прилежный,

И жаворонок взмыл пронзительный: заря!

Сверкая, выплыл диск: да, это утро! Братья,

Вот этот пышный блеск и полный счастья мир

Спугнут тяжелый сон, зажавший нас в объятья,

И хищных птиц ночных и тварей мерзких пир.

О, чудо! По сердцам бежит лучистый трепет

И, вдребезги дробя скорлупы наши, в нас

Желанье страстное высокой смерти лепит,

И гордость древнюю, и гнев мятежных рас.

Вперед, вставай! Вперед, вперед! Вставай! С нас будет