Кочевой уже потрескивал костер,
И туманы, голубые как поверия,
Поднимались с зарастающих озер.
Из-за мыса мелового, по излучине
Огибая отражающийся холм,
С зеленеющими ветками в уключине
Показался приближающийся челн.
И стремительно, и плавно, и таинственно
Чуть серел он в надвигающейся тьме,
И веслом не пошевеливал единственным
Сам Хозяин на изогнутой корме.
Борода иссиня-черная да волосы –
Богатырская лесная красота:
Лишь рубаха полотняная без пояса
Да штаны из домотканого холста.
Этим взором полесовщик и сокольничий
Мог бы хищную окидывать тайгу;
Этой силою двуперстие раскольничье
Утверждалось по скитам на берегу;
Этой вере, этой воле пламенеющей
Покоряются лесные божества,
И сквозь сумерки скользит он – власть имеющий,
Пастырь бора, его жрец, его глава.
И, подбрасывая сучья в пламя дикое,
Я той полночью молился тьме былой –
Вместе с нежитью лесной тысячеликою,
Вместе с горькою и чистою смолой.
1945-1950
8
Таится дрёмный мир сказаний,
Веков родных щемящий зов
В нешумной музыке прозваний
Старинных русских городов.
О боре сказочном и хмуром,
О мухоморах в мягком мху
Услышишь память в слове ~Муром~,
Приятном чуткому стиху.
Встает простор пустынный, пенный,
На побережьях – конский порск,
И город бедный, белостенный
Мне в прозвище ~Белоозерск~.
Орлы ли, лебеди ли, гуси ль
Ширяли к облаку стремглав
От княжьих стрел, от звона гусель
У врат твоих, ~Переяслав~?
И слышу в гордом слове ~Туров~
Летящих в мрак ветвей и хвои
Упрямых, круторогих туров
С закинутою головой.
Ветрами чистыми овеян
Язык той девственной поры:
От песен первых, от церквей он,
От простодушной детворы.
И так ясны в той речи плавной
Общенья тех, кто речь творил,
С Душой народа, юной Навной,
Наитчицей творящих сил.
1955
9
Семье Левенков
Когда несносен станет гам
И шумных дней воронки жадные,
Ты по уютным городкам
Полюбишь семьи многочадные.
Хозяйка станет занимать
И проведет через гостиную,
Любовна и проста, как мать,
Приветна ясностью старинною.
Завидев, что явился ты –
Друг батюшки, знакомый дедушки,
Протянут влажные персты
Чуть-чуть робеющие девушки.
К жасминам окна отворя,
Дом тих, гостей солидно слушая,
И ты, приятно говоря,
Купаешься в реке радушия.
Добронадежней всех "рагу",
Уж на столе шипит и пышнится
Соседка брату – творогу –
Солнцеподобная яичница.
Ни – острых специй, ни – кислот...
Но скоро пальцы станут липкими
От шестигранных сладких сот,
Лугами пахнущих да липками.
Усядутся невдалеке
Мальчишки в трусиках курносые,
Коричневы, как ил в реке,
Как птичий пух светловолосые.
Вот, мягкостью босых подошв
Дощатый пол уютно щупая,
С реки вернется молодежь
С рассказом, гомоном и щукою.
Хозяин, молвив не спеша:
"А вот – на доннике, заметьте-ка!"
Несет (добрейшая душа!)
Графин пузатый из буфетика.
И медленно, дождем с листа,
Беседа потечет – естественна,
Как этот городок, проста,
Чистосердечна, благодейственна...
Как будто, воротясь домой,
Лежишь – лицом в траве некошеной..
Как будто обувь, в жгучий зной,
С ног истомленных к черту сброшена.
1950
10. МАНИКУ
Семью домового из хат
вон
выжили,
На них клеветали ханжа
и поп...
Хвостат ли и сероват
он,
рыжий ли –
Бедняжка забился, дрожа,
в сугроб.
А как прижилась их душа
к нам
сызмальства,
Как жались в чуланчик, в испод,
в печи,
Выглядывали, вороша
хлам:
– Сыты ль вы?
И цыкали бесу невзгод:
– Молчи!
Утащат порой кочергу,
шнай,
тряпочку,
Хозяева рыщут кругом,
Везде,
А эти – в щели ни гугу:
знай,
лапочку
Сосут, ухмыляясь тишком
беде.
А ты не побрезгай платок
свить
жгутиком
И, ножку стола окрутив
узлом,
Приказ им твердить шепотком,
прыть
шутиков
Могущественным очертив
числом.
Как мало им нужно от нас:
чтоб
верили,
Спускали проделки добрей
им с рук...
Заслышат, зато, во дворе ль
топ,
в двери ли –
Уж чуют: то враг их проказ
иль друг.
Приветят гостей, воздадут
честь
страннику,
Усталым шепнут со смешком:
– Приляг!
А имя слоям, где живут,
есть
~Манику~ –
Прозвание малых душков –
миляг.
1955
11. СТИХИАЛИ ФАЛЬТОРЫ
С опушек свежих прохладой веющие,
Где сено косится
По лугам,
Благоухающие, беспечно реющие,
Они проносятся
Здесь и там.
Сверканьем шустрых стрекоз встречаемые
У лоз прибрежных,
Где плоты,
Они травою, едва качаемою,
Ласкают нежно
Свои персты.
Они глядятся сквозь сеть березовую,
И струи с бликами
Для них – качель,
Когда ребята, от солнца бронзовые,
Вбегают с криками
В степной ручей.
Их близость мягкая, наш сон баюкающая,
Душе раскованной –
Как в зной роса,
Когда кукушкою, в бору аукающею,
В глубь зачарованную
Зовут леса.
Когда ж, израненный шипами города,
Ты в травы ранние
Лицо склонишь,
Они вливаются раскрытым воротом
В плоть и сознание,
Как свет и тишь.
И если разум твой от маловерия
Веков рассудочных
Освобожден,
Ты в этой радости узришь преддверие
Заветов будущего,
Иных времен.
И пусть об имени их не беседует
Мысль человека;
Но подожди:
Об этих тайнах еще поведают
Другому веку
Его вожди.
1950
12
Нет, не боюсь языческого лика я:
Шмель, леший, дуб –
Мне любо все, – и плес, и чаща тихая,
И я им люб.
Здесь каждый ключ, ручей, болотце, лужица
Журчат мне: пей!
Кричат дрозды, кусты звенят и кружатся,
Хмелит шалфей,
Спешат мне тело – дикие, невинные –
В кольцо замкнуть,
Зеленым соком стебли брызжут длинные
На лоб, на грудь,
Скользят из рук, дрожат от наслаждения,
Льют птичий гам,
Касаясь, льнут, как в страстном сновидении,
К вискам, к губам,
Живые листья бьют об плечи темные...
В проемы чащ
Кидают под ноги луга поемные
Медвяный плащ,
Бросают тело вниз, в благоухание,
Во мхи, в цветы.
И сам не знаешь в общем ликовании:
Где – мир, где – ты.
1950
13. СЕРАЯ ТРАВКА
Полынушка, полынушка,
тихая травка,
серая, как придорожная пыль!
К лицу подношу эту мягкую ветку,
дышу – не могу надышаться,
как невозможно наслушаться песней
о самом любимейшем на земле.
Кто ее выдумал?
Какому поэту, какому художнику
в голову мог бы прийти
этот ослепительный запах?
Сухая межа в васильковом уборе;
жаворонок,
трепещущий в синей, теплой струе,
полузакрывши глаза
и солнцу подставив серую грудку;
зноем приласканные дороги;
лодки медлительных перевозов,
затерянных в медоносных лугах;
и облака кучевые,