Деятельно помогавший спасению оставшихся в живых после крушения, Саша Горбов, наконец, добирается до дома.

Несколько месяцев блаженной экспедиционной жизни на берегах Десны и Нерусы, в полной оторванности от действительности, остались позади. Надо не забывать, что радио – в нашем теперешнем понимании – не было, радиофикация населенных пунктов, да и то – тех, что покрупнее, – ограничивалась черной "тарелкой" на столбе, с единственной программой. Выехать из города значило ничего не знать о происходившем в стране.

Явившегося прямо из лесу Сашу поражает странная атмосфера, царящая в доме. На его естественные жадные расспросы сначала следуют молчание и полуответы. Потом мать, оставшись вдвоем с сыном, коротко и без слез перечисляет друзей дома, арестованных и сгинувших без следа вместе с семьями. Список велик, а глава эта называлась "Мартиролог".

1937 год – год многих "политических процессов", в том числе большого процесса юристов. У Добровых было много друзей в этом кругу (один из братьев Ф.А.Доброва был юристом), и имена, произнесенные матерью, были именами реальных близких друзей, погибших в этом году.

Еще одна новость ждет Сашу в Москве. Должна состояться свадьба его брата Олега с Ириной Федоровной Глинской.

Еще два очень серьезных действующих лица входят, таким образом, в сюжет романа.

Брат и сестра Глинские живут в мезонине маленького дома на Якиманке. Кроме них, занимающих две комнаты, в маленькой квартирке живет еще один сосед. (В действительности в этом доме на Якиманке помещался Литературный музей.)

Я не помню профессии Ирины, кажется, переводчица. Ее профессия не играла никакой роли в романе, и суть этого образа совсем в другом.

Брат же ее, Леонид Федорович Глинский, – одна из ключевых фигур. Всю свою любовь к Индии и всю свою погруженность в историю России вложил автор в образ этого кабинетного ученого, индолога, смертельно больного туберкулезом. Вся его тоска по недосягаемым путешествиям в дальние южные страны – он не любил холода и севера – вылилась в описание ночи, когда Леонида Федоровича охватывает эта самая тоска из-за полной безнадежности, полной невозможности когда-нибудь увидеть южные моря. И этой же ночью Леонид Федорович молился "своей" молитвой, удивительной красоты и глубины. В этой молитве не было никаких просьб к Богу, а только благодарность и как бы передача в Божьи руки всего мироздания – от стебелька травы до высочайших ангельских чинов. Я знаю, что эту молитву некоторые люди переписывали.

К Индии была любовь, Россией же Даниил Андреев жил. Эта глубочайшая, осознанная им связь и дала свои плоды в книгах, написанных в тюрьме.

С Глинским связана одна из двух основных линий романа. Он собрал вокруг себя группу единомышленников, объединенных неприятием всего, что было навязано стране: коммунизма, социализма, атеизма, ведущих к духовной гибели народа.

В один из вечеров в мансарде на Якиманке собирается вся группа. От присутствия соседа избавляются, купив для него билет в Большой театр.

Саша Горбов присутствует здесь впервые. Роль Ирины Глинской в группе ему непонятна: невеста и вдохновительница Олега? К этому времени ему уже известен замысел, которому должна быть посвящена их жизнь: одновременно с венчанием, которое состоится очень скоро в храме Ивана Воина на Якиманке, оба дадут обет целомудрия. Этот замысел духовного брака вызывает в Саше сложные, противоречивые чувства.

Олег мечтает о времени, когда он духовно дорастет до права писать текст христианской Литургии.

Архитектор Женя Моргенштерн работает над проектом Храма Солнца Мира на Воробьевых горах (там, где возвели новое здание университета). Этот проект он и принес. На столе разворачивается большой лист ватмана с рисунком удивительного белого храма, увенчанного куполом и крестом, окруженного оградой, состоящей из огромных звучащих лир. Со всех сторон к нему ведут широкие белые лестницы.

Долго, молча смотрят на этот символ Единения и Света и потом также молча, один за другим, кладут на него руки все – горсточка обреченных мечтателей.

Василий Михеевич Бутягин, пожилой библиотекарь, историк; насколько я могу вспомнить, его доклад был посвящен русской истории и русской современности в конкретном ее выражении.

Алексей Юрьевич Серпуховской – экономист. Едкий, полный сарказма, офицерски элегантный и подтянутый, обладающий ясным и точным умом, он в своем докладе производит полный разгром советской экономики и излагает экономические основы жизни общества, которое должно быть построено в будущей свободной России.

Смысл создания группы и смысл ее деятельности заключен в полной уверенности этих людей и их руководителя, что ночь над Россией неминуемо кончится рассветом, а рассвет этот обнаружит крайнюю степень духовного голода народа, и те, кто это понимает, должны быть готовы этот голод начать удовлетворять.

Леонид Федорович излагает свою теорию чередования эпох в истории России.

В тюремных черновиках Д. Андреева сохранился маленький, очень интересный отрывок. Я не помню, к какой главе романа он относится; привожу его здесь.

...Репродукция[2]

 была великолепная, судя по подписи – английская, сделанная, видимо, в девяностых годах, когда гениальное произведение еще сияло всеми своими красками, всей своей страшной, нечеловеческой красотой. Казалось, на далеких горных вершинах еще не погасли лиловые отблески первозданного дня; быстро меркли его лучи на исполинских поломанных крыльях поверженного, – и это были не крылья, но целые созвездья и млечные пути, увлеченные Восставшим вслед за собой в час своего падения. Но самой глубокой чертою произведения было выражение взора, устремленного снизу, с пепельно-серого лица – вверх: нельзя было понять, как художнику удалось – не только запечатлеть, но только хотя бы вообразить такое выражение. Невыразимая ни на каком языке скорбь, боль абсолютного одиночества, ненависть, обида, упрек и тайная страстная любовь к Тому, Кто его низверг, – и непримиримое "нет!", не смолкающее никогда и нигде и отнимающее у Победителя смысл победы.

– Видите? – промолвил Леонид Федорович после долгого молчания. – Это – икона, но икона Люцифера.

Суть теории Глинского, докладываемой им единомышленникам, заключается в чередовании красных и синих эпох в истории России, им наблюденном. Цвета – красный и синий – взяты условно, но понятно, что они отображают: красная эпоха – главенство материальных ценностей; синяя – духовных. Каждая историческая эпоха двуслойна: главенствует окраска стремления властвующей части общества, и всегда в эпохе присутствует "подполье" противоположного цвета. Позже, созрев и накопив силы, это подполье становится главенствующей, связанной с властью, окраской следующей эпохи, а в подполье уходят силы и течения, прежде бывшие наверху.

С течением исторического времени смена эпох убыстряется, а цвет их становится ярче. В глубинах истории любое материальное стремление не теряло духовного отсвета, а любая духовность не разрывала связи с землей. Имеется в виду государственная структура, а не аскетический подвиг, это – явление другого порядка. Хотя очень часто этот аскетический, как бы оторванный от земли подвиг, предпринимался не для личного спасения, а для спасения мира.

Древние эпохи можно назвать лиловыми – то синее, то краснее. Чем ближе к нашему времени, тем цвет определеннее.

В свете этой теории рассматривается, например, накопление "красных" сил декабристов в конце царствования Александра Благословенного с его синей окраской. А также – соотношение запутанно-мистических метаний начала двадцатого века с приходящими к власти уже вопиюще-красными силами, воплотившимися в победе большевизма.

Перейдя к анализу бушующей за окнами эпохи, не просто красной, а все силы бросившей на уничтожение всякой светлой духовности, Леонид Федорович заканчивает свой доклад короткой фразой: "Синее подполье – мы и подобные нам".