Упал на задумчивое лицо,

На грубое, скошенное крыльцо.

Призывом на подвиг высокий тревожа,

Ей голос судьбы не давал отдохнуть:

Рожэ поправлялся – вставал уже с ложа –

На утро назначен был выход в путь.

Усталая от нескончаемой муки,

В своем запыленном сером плаще,

Сложила благоговейные руки,

Помедлила в розоватом луче.

И вдруг, – точно девочка, быстрая, гибкая,

По теплым ступенькам сбежала с улыбкой

Туда, к побережью, в зеленую вязь,

Где в папоротнике тропинка вилась.

Спускался таинственный час на природу:

И пчелы, и птицы, и ветер утих,

Как будто сомкнулись прохладные воды

И низкое солнце алеет сквозь них.

– Как торжественно все, как таинственно!..

Все молчит, все склонилось друг к другу...

Ах, пройти бы с тобой, мой единственный,

По такому вот мирному лугу!

Сердце в сердце, дыханье в дыханье,

Взгляд во взгляд, неотрывно, бездонно,

Сквозь цветенье, сквозь колыханье

Этих Божьих садов благовонных!..

Дорога исчезла. Но всюду, как вести

Младенческих лет непорочной земли,

Сплетались у ног мириады созвездий,

Качаясь и мрея, вблизи и вдали, –

То желтых, как солнце, то белых, как пена,

То нежно подобных морской синеве...

И сами собой преклонились колена,

И губы припали к мягкой траве.

– И не плоть ли Твоя это, Господи,

Эти листья, и камни, и реки,

Ты, сошедший бесшумною поступью

Тканью мира облечься навеки?..

Ведь назвал Ты росу виноградную

Своей кровью, а хлеб – Своим телом, –

И, навзничь склонясь в глубокие травы,

Темнеющий взгляд подняла в вышину,

Где чудно пронзенные светом и славой,

Текли облака к беспечальному сну.

Как будто из смертных одежд воскресая,

Весь мир притекал к золотому концу,

К живым берегам беззакатного рая,

К простершему кроткие руки Отцу.

– Дивно, странно мне... Реки ль вечерние

Изменили теченье прохладное,

Через сердце мое текут, – мерные,

Точно сок – сквозь лозу виноградную...

Вот и соки – зеленые, сонные...

Смолы желтые, благоухающие...

Через сердце текут – умиленное...

Умоляющее...

Воздыхающее...

То ль растворяясь в желаемом лоне

Стала душа

Смолами сосен на дремлющем склоне

И камыша...

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

Или сердце ударами плавными?..

Или колокол – шире, все шире, –

Будто благовест!., благовест!., благовест!..

Будто Сердце, Единое в мире!..

И просияло на тверди безбурной

Сердце одно,

Бегом стремительным сферы лазурной

Окружено.

Слова отлетели, растаяли,

Исчезли блеклыми стаями,

И близкое солнце, клонясь к изголовью,

Простерло благословляющий луч, –

Бессмертная Чаша с пылающей Кровью

Над крутизной фиолетовых туч.

Сознанье погасло...

И мерно, и плавно,

Гармонией неизреченной светла,

Природа течением миродержавным

Через пронзенную душу текла.

Пока на Бургундской волнистой равнине

Туман перепутал леса и сады;

Пока не зажглось в вечереющей сини

Мерцание древней пастушьей звезды.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Гурнеманц

Кряжи косные, грозные, мощные –

А в ложбине – распятье и хижина;

Одиночество; бденье всенощное;

Время долгое, неподвижное.

Только звезды взойдут и закатятся

За волнами предгорий зеленых;

Только в чуткую полночь прокатится

Смутный грохот лавин отдаленных.

* * *

Вспыхнули серые скалы багрянцем,

Воздух над быстрой рекой посвежел.

Долго на теплой скамье с Гурнеманцем

Слушал, молчал и дивился Рожэ.

К синему краю старинных поверий

Вел его тихою речью старик:

Люди – не люди там, звери – не звери;

Каждый живущий – глубок и велик.

Званные к новому существованью

Вещею верой в то, чего нет,

Странные образы смутных преданий

Встали со дна незапамятных лет;

То, что давно утеряли народы

В бурных волнах несмолкающих смут;

То, что таинственно в роды и роды

Иноки избранные передают.

... – В полночь ушел от Пилата

В горестный путь свой Иосиф,

Под безутешною тьмою

К Лобному месту спеша;

Вынул он жгучие гвозди,

В чашу хрустальную бросив...

Чашу держал он у раны,

Плача, молясь, не дыша.

Капля за каплей стекала...

Капля за каплей горела...

Тишь гробовая настала

В мире, в саду и в раю...

Чаша наполнилась кровью,

Тихо тяжелое тело

С помощью жен опустил он

На плащаницу свою.

И в недоступной пустыне,

Жаром Египта сожженной,

Долго берег он святыню –

Кровь и святое копье.

Смерть не коснулась... И первым

В плоти своей просветленной

Был он восхищен на небо,

В вечное всебытие.

Чашу на пламенных крыльях

Подняли ввысь серафимы –

Выше великого солнца,

В первые небеса;

В строгом священнослуженье

Пали пред ней херувимы...

Неисчислимые хоры

Слили свои голоса!

Верь, что вселенная – тело

Перворожденного Сына,

Распятого в страданье,

В множественности воль;

Вот отчего кровь Грааля –

Корень и цвет мирозданья,

Жизни предвечной основа,

Духа блаженная боль.

– Прости, прости, отец святой...

Мой ум – ленивый и простой,

Он не готов еще принять

Сказаний древних благодать...

– Не бойся! Вести о Боге

Последним приемлет ум.

Падут они семенем строгим

На самое дно твоих дум.

Еще не расцветшие злаки

Созреют в прахе души,

В Богохранимом мраке,

В благоговейной тиши.

Рожэ обернулся

и взглядом слегка

Коснулся лучистых очей старика;

В стоянье в часы многотрудного бденья,

Что видели эти глаза наяву,

Какие светила, какие виденья

Наполнили светом их синеву?..

И понял Рожэ: до последнего дна

Душа его вещему взору видна.

– Но, отец... гордыню, страсть, бессилье

Мне ли духом слабым побороть?..

Гурнеманц, ведь только эта лилия

Озаряет душу мне и плоть!

Тает все: страданье, вожделенье,

Кровь утихла, сердце в чистоте,

В ликовании, в благоговении

Перед той, чье имя на щите!

Не средь мира, мареву подобного,

Не на узком жизненном мосту,

В полноте свершения загробного

Я улыбку Дамы обрету! –

– Но скажешь ли, сын мой, в раю:

"Вот она, это – я, это – он?"

Только в нашем ущербном краю

Так душа именует сквозь сон.

Дух дробится, как капли дождя,

В этот мир разделенный сходя,

Как единая влага – в росе...

Но сольемся мы в Господе – все!

За ясные дни, проведенные в келье,

Рожэ наблюдал, что приходят сюда,

Оставив соху, и топор, и стада,

Крестьянин, пастух, дровосек из ущелья;

А раз, на закате, в бревенчатый дом

Поспешно проехал по светлой поляне

С бровями орлиными, в черной сутане

Угрюмый аббат на коне вороном.

И все уходили в селенья по склонам,

Как будто им чудо узреть довелось:

С прекрасной улыбкой, с лицом просветленным

С сияющим взглядом, блестящим от слез.

– Кто же ты, мне Господом указанный?..

Верно, вправду жизнь твоя тиха!

Верно, путь, тобою не рассказанный

Никому, и правда, без греха?

О, какая печаль замерцала во взоре!

Как странно от этой печальной тоски!

Иль память о юности, память о горе,

О страстных падениях сжала виски?..

– Пойми благодать благодати:

Когда я тебе иль народу

Молитвой, советом, словами

Дарю чуть брезжущий свет, –

То – льются духовные воды

С источника на Монсальвате,

Поток изливается свыше;

Моей же заслуги – нет.