И когда в свои кущи благие

Вас, бессмертных, примет Господь, –

У Грааля вас сменят другие,

Прокалившие подвигом плоть.

Все стихло,

только закат над песками,

Пылающий шар в изголовье равнин...

Был путником бедным упавший на камни,

А встал с них – священник, король, паладин.

И в сердце Европы, в лесную пустыню,

Чрез хмурые кряжи и синие льды,

По тропам безлюдным несет он святыню –

Духовное семя мирской борозды.

Туда, где одни первозданные горы

Да шум величавый соснового бора,

Куда не доносится голос ничей –

Ни клики турниров, ни скрежет мечей.

Вершины сомкнулись спокойною стражей,

И льды засверкали под солнцем, как мел, –

Чтоб только томимый духовною жаждой

Проникнуть в обитель Господнюю смел.

По-прежнему горестны судьбы народов:

Еще за работою меч палача,

Бурлящие волны крестовых походов

По-прежнему льются внизу, клокоча, –

Все далее – на мировые окраины,

На блеском сказаний залитый Восток...

И вьюгой альпийской хранимую тайну

Не знает никто.

Век мчится...

Срывается с гор Елеонских

"Аллах-Эль-Аллах!" из тысячи уст.

Бегут крестоносцы. Под топотом конским –

Вопли раздавленных, скрежет, хруст, –

Победой ислама гремит Сальватэрра!..

В смятенной Европе молебны поют

О гибнущих рыцарях истинной веры

И реквиемы – о павших в бою.

Но чаще и чаще тропою урочной

Спускаются сны от вершин непорочных.

И чудится: ночью над миром безмолвным

С высот, по мерцающим ледникам

Кругами расходятся лунные волны

По воздуху, по ночным облакам;

В долины, в дремоты

аббатств, корпораций, феодов,

В крестьянские норы,

под кружево замковых плит,

Где медленно бьется

глубокое сердце народов,

Где миф нерожденный

под волнами времени спит.

И снится

таинственный сон трубадурам

В Провансе,

в Тироле,

в Нормандской земле:

На дальней вершине,

неведомой бурям,

Сверкающий купол –

в синей мгле.

Там братство достойных,

кто темные распри желаний

В крови поборол,

чтобы голосу Бога внимать;

Там в чуткую полночь

низводят из мира Сияний

Бесплотные силы

на Чашу свою благодать.

Над кругом святых,

преклонивших безмолвно колена,

Возносит король

озаренную кровь в хрустале, –

Причастие Логосу –

корню и цвету вселенной,

Сокровище неба на скорбной земле.

И видят безгрешные слуги Грааля

Небес ликование и торжество;

Неведома смерть, незнакомы печали

Подвижникам – рыцарям храма сего...

Поют на придворных пирах менестрели,

И шпильманы вышли из града во град,

Чтоб петь про заоблачный храм Титуреля

На белоснежной горе Монсальват.

Но горе тому, кто захочет однажды

Проникнуть к святыне, смертною жаждой

Страстей самовластных прибой и отлив

В сердце мятущемся не покорив!

ЗАПЕВ

О безумье, о жажде, о вере

Зазвени, моя песнь, зазвени –

Как звенела ты встарь в Сальватэрре,

В дни сражений, в железные дни.

Звал тебя миннезингер на струны,

Я молил тебя вновь, – ты сошла,

Ты слетела ко мне – вечно юной, –

Два певучих белых крыла!

Как в тот огненный век, так и ныне

Не о рыцарской храбрости пой,

Но о вечной, как солнце, святыне,

Там, за горною узкой тропой!

Пусть тебя от свистящей погони

Непорочная скроет мечта

Крепче франкского шлема и брони,

Неподкупней святого щита!

В час молчанья пред ликом заката

В мглистый мир разрушенья и смут

Братья с белых вершин Монсальвата

Эти вести молящимся шлют:

Что услышало сердце в молитве,

То горит над стихом – и пою –

Помоги же нам в горестной битве

В этом темном, тесном краю!

08.09.1935

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ. Ночь в Безансонском замке

Ни о доблести войн с иноверцами,

Ни о суетном блеске турниров

Не расскажут послушному сердцу

Те, кто эти напевы шлет миру.

Но о снящейся духу святыне,

Бестелесной бронею хранимой,

О виденьях, о снах, о гордыне –

О мечте короля Джеронима.

* * *

Турнир отсверкал.

Стихло поле.

Остыли

В ножнах утомленные боем мечи.

Сквозь облако оседающей пыли

Закат простирает, как копья, лучи.

Уже надвигаются сизы и хмуры,

Туманами дышущие поля

На контуры города, на амбразуры,

На шпили аббатств и гербы короля.

Довольны и веселы рыцари сами,

Но сумрачен и задумчив король:

Холодные пальцы играют усами

И бородою, черной, как смоль.

И тихо ему говорит королева:

– Зачем на лице твоем горькая мгла,

Зачем затаенной печали и гнева

Морщина меж властных бровей залегла?

Иль рыцари в благородной борьбе

Сегодня не угодили тебе? –

Король не взглянул. Изумрудною пряжкой

Играла рука...

Становилось темно.

И пали слова непреклонно и тяжко,

Как мшистые камни на вязкое дно:

– Ни подвиги рыцарей, ни пораженья

Не тронут волнением душу мою.

Мне горько, что тратят они – то в сраженьях,

То в детских забавах доблесть свою.

Мне горько, что снова ведут короли

Для мелочных выгод усобные войны;

Мне горько, что рыцарства дух беспокойный

Терзает, как коршун, тело земли!

Не то совершалось в дни мудрого Рима,

Когда император, единый, как Бог,

Обширной вселенною правя незримо,

Над духом и телом господствовать мог.

Замолк и медлительно взгляд свой орлиный,

Как жезл, поднимает от мглистой долины,

Над шпилями замков и купами крон –

К снегам розовеющим горных корон.

И вот возвратились с турнирной арены

Синьоры, веселые дамы, пажи;

Струится прохлада в могучие стены,

В высокие замковые этажи.

В огромных каминах упорно и ровно

Пылают дубовые круглые бревна,

И красные тени в танцующем скаче

Летят по кольчугам, по шерсти собачьей;

И шумно садятся к огню паладины:

Квадратные лица, широкие спины, –

И плещет беседа – то страстью, то смехом –

Про знамя, про женщин, про пир, про Восток,

Как тысячекратно повторенный эхом

По каменистому руслу поток,

Чей рокот то плавен, то остр и неровен –

Мгновенная пена сверкает над ним...

Но черного взгляда с пылающих бревен

Не сводит король Джероним.

– А что я не вижу средь нас

Жонглера, что пел нам вчера?

Мне нравится этот рассказ

Про горы белей серебра,

И про молитвенный дым

Над Монсальватом седым.

– Жонглер ушел

еще перед восходом

Петь ту же песню

по другим феодам.

– Жаль... Он не спел нам последнего! Жаль,

Мы не узнали таинственных сил,

Властью которых простец Парсифаль

В страже святынь Титуреля сменил...

Утих разговор. Только пламя гудело,

Да искры трескучие над очагом

Взрывались, крутились, вонзались, как стрелы,

Во мрак бархатистый, дышавший кругом.

Ковши опустели на длинном столе...

И ночь замерцала в Бургундской земле...

Склонился король на суровое ложе.

Душа неотступно скорбью полна...

К опущенным векам все тише, все строже

С осеннего неба никнет луна.

Сердца прикасаются ближе, все ближе...

И вновь королева ему говорит:

– Я знаю, я вижу:

Тоска, как пожар, в твоем сердце горит!

О чем же? Судом справедливым и скорым

Ты добрую славу в народе стяжал;

На пышных пирах внимает жонглерам

Цвет рыцарства в тишине твоих зал...

Одно только горе, одна лишь кручина:

Господь не дарует нам милого сына, –

Но будем молиться! Господь всемогущ: