И брожу я пленником до света

В тишине моих унылых зал...

Узел жизни – неужели это,

Что я в молодости завязал?

* * *

Есть строки Памяти, – не истребить, не сжечь их,

Где волны времени, журча среди камней,

В заливах сумрачных лелеют сонный жемчуг

Невозвратимых чувств, необратимых дней.

И, в тёмных завитках хранящая годами

Волн юности моей давно утихший гул,

Там раковина есть – как бледный лунный камень,

Чей голос я любил, чьё сердце разомкнул.

Любил – забвенья нет. И в ночь тоски широкой

Склонясь на перламутр устами прежних дней,

Я слушаю, томясь, глухой протяжный рокот, –

Напев моей судьбы, запечатлённый в ней.

* * *

Где не мчался ни один наездник,

На лугах младенческой земли,

Белые и синие созвездья,

Млея и качаясь, расцвели.

И теплом дыша над бороздою,

Ветер рая, пролетая дол,

Два согласных стебля переплёл

И звезду соединил с звездою.

Мириады жизней пройдены,

Млечный Путь меняет облик пенный,

Только судьбы наши сплетены

Навсегда, во всех краях вселенной.

* * *

Не помним ни страстей, ни горя, ни обид мы,

Воздушный светлый вал принять в лицо спеша,

Когда от образов, одетых в звук и ритмы,

Как странник в ураган, замедлит путь душа.

Глаза ослеплены. Кипенье, колыханье

Всё ширится, растёт – лица не отвернуть –

И чьё-то чуждое, огромное дыханье

Внедряется и рвёт, как ветром встречным, грудь.

Всё смолкнет. Даль чиста. И мудрые ладони

Несут нас как ладья в стихающем русле

На солнечную гладь ликующих гармоний,

Чьей славы не вместят напевы на земле.

* * *

Вечер над городом снежным

Сказку запел ввечеру...

В сердце беру тебя нежно,

В руки чуть слышно беру.

Всё непонятно знакомо,

Холмик любой узнаю...

В гнездышке старого дома

Баюшки, Листик[8], баю!

Звери уснули в пещере,

Хвостики переплетя, –

Спи в моей ласке и вере,

Ангельское дитя.

Нашей мечтою всегдашней

Горькую явь излечи:

...Там, на сверкающих башнях,

Трубят морям трубачи,

Искрится солнце родное,

Струи качают ладью...

Вспомни о благостном зное,

Баюшки, Листик, баю!

В ткань сновидений счастливых

Правду предчувствий одень:

Пальмы у светлых заливов

Примут нас в мирную тень.

Счастьем ликующим венчан

Будет наш день в том краю...

Спи же, тоскующий птенчик

Синей жар-птицы, баю!

1947

ВОСХОЖДЕНИЕ МОСКВЫ

Тот, кто лепит подвигами бранными

Плоть народа, труд горячий свой,

Укрывал столетья под буранами,

Под звездами воли кочевой.

Тело царства, незнакомо с негою,

Крепло в схватках бури боевой,

Где моря играют с печенегами,

Где поля гудят под татарвой.

И призвал он плотников, кирпичников,

Тысячами тысяч, тьмою тем,

Бут тесать для сводов и наличников,

Укреплять забрала белых стен.

С давних лет водителями горними

Труд могучий был благословен.

Это созидалась плоть соборная

Для души – сосуд её и плен.

День вставал размеренно и истово,

Свежестью нетронутой дыша,

Жития с молитвой перелистывал

И закатывался не спеша.

Что завещано и что повелено,

Знала ясно крепкая душа,

И брала всю жизнь легко и медленно,

Как глоток студёный из ковша.

И в глуши, где ягод в изобилии,

Где дубы да щедрая смола,

Юной белокаменною лилией

Дивная столица расцвела.

Клирным пением сменялись гульбища,

Ярмарками – звон колоколов;

Золотом сквозь нищенское рубище

Брезжили созвездья куполов.

1949 (?)

* * * [9]

Я не знаю, какие долины

Приютят мой случайный привал:

Кликнул вдаль меня клин журавлиный,

По родимым дорогам позвал.

Нет за мной ни грозы, ни погони;

Где ж вечернюю встречу звезду,

К чьим плечам прикоснутся ладони

Завтра в тёмном, бесшумном саду.

Мук и боли ничьей не хочу я,

Но луной залиты вечера,

И таинственно сердце, кочуя

По излучинам зла и добра.

Прохожу, наслаждаясь, страдая,

По широкой Руси прохожу –

Ах, длинна ещё жизнь молодая,

И далёк поворот к рубежу!

Снова море полей золотое,

Снова тучи, летящие прочь...

Высоко моё солнце святое,

Глубока моя синяя ночь.

1937-1950

Встреча с Блоком

(Отрывок из неоконченной поэмы) [10]

...Еле брезжило "я"

в завихрившемся водовороте,

У границ бытия

бесполезную бросив борьбу.

Что свершается: смерть?

предназначенный выход из плоти?

Непроглядная твердь...

И пространство черно, как в гробу.

Только там, надо мной –

(непонятно: далёко иль близко) –

Завладел вышиной

титанический облик царя[11]

В вихре тёмных пучин

нерушим, как базальт обелиска,

Он остался один,

с миром дольним без слов говоря.

Фосфорический лик

трупной зеленью тлел среди ночи,

Но ни шёпот, ни крик

не звучал ни вблизи, ни вдали.

Он меня не видал.

Опустив пламеневшие очи,

Он склонялся и ждал

чьих-то знаков с кромешной земли.

Я не смел разглядеть:

он в тумане ли? в латах? в плаще ли?

Облекла его медь

или облачные пелены?..

Я искал, трепеща,

тесной скважины, впадины, щели,

Чтоб два ока – меча –

не вонзились в меня с вышины.

И тогда я вокруг

разглядел, наконец, среди мрака

Смутный мир: виадук...

пятна, схожие с башнею... мост...

Алый, тлеющий свет

излучался от них, как от знака,

Что немыслимый бред

разрывает мой стонущий мозг.

Кто я? где?.. И за кем

он в погоне? за мною?.. Я ранен?

(Боль юркнула, как мышь.)

Пустота. – Я убит? Я ослеп?

Он, как кладбище, нем,

этот мир, эти тусклые грани!..

Непробудная тишь.

Ленинград? или сон? или склеп?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Точно лёгкую вязь

из мерцающей мглы голубой

Я тогда увидал –

но не в аспидно-чёрном зените,

Где ни туч, ни светил,

но поблизости, здесь, над собой.

Эта лёгкая мгла

средоточивалась и плотнела,

Строгий абрис чела

наклонялся в темницу мою...

Кто?.. Надёжно, как брат,

заслонив моё дымное тело,

Он, казалось, был рад

нашей встрече в угрюмом краю.

Этот гордый разрез

светлых глаз, словно в горных озёрах

Блик суровых небес

и по кручам змеящихся троп;

Очерк властного рта,

молчаливого в распрях и спорах,

И простой, как уста,

затуманенный пепельный лоб.

Был он странно знаком

мне с далёкого, мирного детства,

Будто эти черты

часто видел я на полотне;

Смутной тягой влеком,

в этот облик вникал, как в наследство

Несвершённой мечты,

предназначенной в будущем мне.

Помню? Знаю!.. Тогда

был он юным и стройным, как стансы,

Но клубились года,

и вино, и любовь, и разгул,

И в изгибах волос,

так похожих на нимб Ренессанса,

Точно ранний мороз,

иней русских ночей проглянул.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но он здесь! предо мной!

О, не прежний: бессонное горе,

Иссушающий зной,

точно пеплом покрыли черты,

Только в синих глазах –

просветлённое, синее море...

Где же страстность? где прах?

И – невольный вопрос –

Это ты?

Январь 1950