Внушает нам покорность ту... Но жгла

На дне её щемящая обида

За жизнь, мне данную Бог весть зачем:

Мир громоздится тяжкой пирамидой,

А Зодчий был бесстрастен, глух и нем.

11

В последний раз я встал, когда к закату

Склонялся день. Мне виделось: вон там,

Вдали в углу, трава чуть-чуть примята.

Быть может – след?.. По скрюченным кустам

Прошёл я вглубь. Безрадостным величьем

Глазам открылось море камыша.

Без волн, без зыби, молча, не шурша,

Оно стояло... Тусклое безличье

Отождествляло стебель со стеблём.

Что там: болото? заводи Нерусы?..

Томительно я вглядывался в грустный,

Однообразно-блеклый окоём.

По тростникам из-под древесной сени

На солнцепёк спустился... Шаг один –

И стало чудом властное спасенье

Из тихо карауливших трясин.

12

Судьба, судьба, чья власть тобою правит

И почему хранимого тобой

Нож не убьёт, отрава не отравит

И пощадит неравноправный бой?

Как много раз Охране покориться

Я не хотел, но ты права везде:

Дитя не тонет в ледяной воде

И ночью рвётся шнур самоубийцы.

Куда ж ведёшь? к какому божеству?

И где готовишь смертное томленье?

Быть может, здесь, в Лесу Упокоенья,

Опустишь тело в тихую траву?..

Сил не было. В глазах круги... Как рогом

Гудела кровь, рвалась и билась вон...

В бреду, зигзагом я дополз до стога,

И всё укрыл свинцовый, мертвый сон.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ich fuhle des Todes

Verjungende Flut,

Zu Balsam und Apher

Verwandelt mein Blut.

Nowalis [9]

1

Я поднял взгляд. Что это: крылья? знамя?..

Чуть осыпая цвет свой на лету,

Сиял и плыл высоко над глазами

Сад облаков – весь в розовом цвету.

Нездешняя, светящаяся влага

Баюкала и омывала их,

И брезжили селения святых

У розового их архипелага.

Я видел невозможную страну:

Её и нет, и не было на свете,

В её врата проходят только дети,

В прекрасный вечер отходя ко сну.

В моря неизреченного сиянья

Душа вливалась тихою рекой...

Прости моё греховное метанье,

В бездонном океане упокой.

2

И стало всё прекрасно и священно:

Созвездья, люди, мудрый сон камней...

Я вспоминал спокойно и смиренно

Борьбу и страх моих последних дней.

Как было странно... Господи, впервые

Со стороны я созерцал себя:

Срываясь с пней, кустарник теребя,

Я лез и полз сквозь дебри вековые.

Куда? зачем?.. Не я ли сам мечтал

На склоне лет уйти к лесам угрюмым,

Чтоб древний бор с его органным шумом

Моим скитом и школой веры стал?

И в смертный день, ни с другом, ни с женою

Минуту строгую не разделив,

Склониться в прах на сумрачную хвою

Иль под шатер смиренномудрых ив.

3

Я жизнь любил – в приволье и в печалях,

И голос женщин, и глаза друзей,

Но широта в заупокойных далях

Ещё безбрежней, выше и полней.

Один лишь труд, любимый, светлый, строгий

Завет стиха, порученного мне,

Приковывал к горячей целине,

Как пахаря у огненной дороги.

Но если труд был чист – откуда ж страх?

Зачем боязнь пространств иного мира?

Ещё звучней оправданная лира

Вольёт свой голос в хор на небесах.

А если нет, а если мрак и стужу

Я заслужил – Отец наш милосерд:

Смерть не страшна, я с детства с нею дружен

И понял смысл её бесплотных черт.

4

Да, с детских лет: с младенческого горя[10]

У берегов балтийских бледных вод

Я понял смерть, как дальний зов за море,

Как белый-белый, дальний пароход.

Там, за морями – солнце, херувимы,

И я, отчалив, встречу мать в раю,

И бабушку любимую мою,

И Добрую Волшебницу над ними.

Я возмужал. Но часто, как весна

Грядущая, томила мысль о смерти;

За гулом дней, за пеной водоверти

Страна любви была порой видна,

Где за чертой утрат и бездорожья

В долины рая проходила Ты –

Царица ангелов, Премудрость Божья,

Волшебница младенческой мечты.

5

Жизнь милая! за все твои скитанья,

За все блуждания благодарю!

За грозы, ливни, за песков касанье

На отмелях, подобных янтарю;

За игры детства; за святое горе

Души, влюблённой в королеву льдов;

За терпкий яд полночных городов,

За эту юность, тёмную как море.

Благодарю за гордые часы –

Полёт стиха средь ночи вдохновенной

В рассветный час мерцающей вселенной

По небесам, горящим от росы;

За яд всех мук; за правду всех усилий;

За горечь первых, благодатных ран;

За книги дивные, чьи строки лили

Благоухание времён и стран;

6

Благодарю за мрак ночей влюблённых,

За треск цикад и соловьиный гром,

За взор луны, так много раз склонённый,

С такой любовью, над моим костром;

За то, что ласковей, чем сумрак бора

Живое солнце – луч духовных сил

Отец Небесный в сердце низводил

Сквозь волны ладана во мгле собора.

Благодарю за родину мою,

За нищий путь по шумным весям века,

За строгий долг, за гордость человека,

За смерть вот здесь, в нехоженом краю...

Ещё – за спутников, за братьев милых,

С кем общим духом верили в зарю,

За всех друзей – за тех, что спят в могилах

И что живут ещё – благодарю.

7

Я отхожу в безвестный путь мой дальний,

Но даль светла, – ясна вся жизнь моя...

В последний раз для радости прощальной

Являются далёкие друзья.

Любимейших, легендой голубою

Пятнадцать лет сопутствовавших мне –

Я вижу их: в домашней тишине,

В уютной комнате – предвечно-двое.

Иные спят. Иные, взор скрестя

С моей судьбою, бодрствуют в тревоге,

Серёжа М.[11] проходит по дороге

К себе домой, о Моцарте грустя;

Два – под дождём алтайской непогоды,

И девушке в глаза глядит другой...

Расчёсывает косы цвета меда

Та, что была мне самой дорогой.

8

Ресницы опускаются. Туманно

Яснеет запредельная страна,

Лазурная, как воды океана,

И тихая, как полная луна.

Приветь меня, желанное светило!

Во царствии блаженных упокой...

Я вздрогнул: вопль – растерзанный, живой,

Вдруг зазвучал с неотразимой силой.

Откуда, чей?.. В душевной глубине

Зачем он встал, мой смертный час наруша?

Он проходил, как судорга, сквозь душу,

Он креп и рос – внутри, вокруг, во мне.

Вторая мать, что путь мой укрывала

От бед, забот, любовью крепче стен,

Что каждый день и час свой отдавала,

Не спрашивая ничего взамен.

9

Седые пряди[12] – вопль всё глубже, шире,

Черты как мел, лицо искажено, –

Да, ей одной из всех живущих в мире

Перенести уход мой не дано.

Я цепенел, я плыл в оцепененье,

Но лик не таял, крик не умолкал, –

Ему навстречу властно возникал

Нежданный образ, чёткий, как виденье.

Моей поляны угол тёмный, куст,

За ним – трава, стволы, песок горячий...

Я ж днём глядел: там лес всё так же мрачен

И от следов живых созданий пуст.

Но всё яснел непобедимый образ,

Отпрянул бред, как рвущаяся ткань,

И чей-то голос, требующий, добрый,

Вдруг молвил твёрдо: – "Что ты медлишь? Встань!"

10

Удар сотряс сознание и тело.

Я поднял взгляд: прохладный, как вода,

Спешил рассвет – чуть лиловатый, белый, –